Лино

– На протяжении десяти лет она дарила нам возможность путешествовать дорогами ее романов, рассказывающих об испытаниях, уготованных жизнью, о дружбе, любви, семье. У нее была собственная манера знакомить нас с психологией своих персонажей, которыми могли бы быть вы или я. Ей это удавалось наверняка благодаря ее первой профессии, потому что когда-то она работала клиническим психологом. А потом она на три года исчезла с горизонтов литературы. Быть может, в ближайшие минуты она объяснит нам причины своего отсутствия. Сегодня она возвращается к нам с поразительной книгой. Она заново вдохнула романтику в душу литературы. Возможно, чтобы стимулировать нас, вернуть к главному, напомнить, что рассказанное в романах способно по-новому высветить события нашей повседневности. Она дарит нам необычную историю с персонажами, влюбленными в совершенство, наделенными сложным характером и полными противоречий. “Любовь – это искусство”, подсказывает она нам. Какая смелая идея! Я с огромным удовольствием приглашаю ее к этому микрофону. Добрый день, Ребекка.

Долото соскользнуло и глубоко порезало мне руку. Я едва сдержался, чтобы от боли не стукнуть кулаком по верстаку.

– Здравствуйте… Очень рада быть с вами в это утро. Спасибо, что пригласили меня.

Несмотря на расстояние, несмотря на ее отсутствие, голос околдовал меня так же уверенно, как когда я в последний раз услышал его полгода назад, хотя сейчас она сидела в радиостудии в сотнях километров от меня. Я схватил первую попавшуюся тряпку и замотал окровавленную руку. А потом рухнул на ее табурет. Я так и не решился отнести его в дальний угол мастерской. Когда я работал, мой взгляд время от времени останавливался на нем. Она постоянно возникала в моих снах в своей шерстяной куртке, сосредоточенная, нежная, заинтересованная, приносящая успокоение.

Следующие двадцать минут я слушал Ребекку. Она была остроумной, тонкой, элегантной. Отбивала атаки и отвечала на критические реплики, маскирующиеся под комплименты. Она ни разу не произнесла имя, которым заменила мое, я услышал его из уст журналиста, а поскольку мне было на него плевать, оно тут же вылетело у меня из головы. Ребекка упорно называла его главным героем, и я тогда слышал, как она произносит про себя: “Лино”. Я улыбался, представляя себе, сколько усилий ей стоило заменить имена всех действующих лиц. Это был наш с ней секрет. Она была права, такой прием еще надежнее удерживал роман в пределах вымысла. Услышав, как журналист описывает происходящее в начале, – не станет же он пересказывать финал! – я расхохотался. Кто поверит, что такое могло произойти с реальными людьми? Даже меня могла бы ввести в заблуждение подобная история, заставив подумать, что все это малость притянуто за уши. Но Ребекка с такой страстью защищала своих персонажей, их переживания, недостатки, вспышки ярости, провалы, что все становилось вполне реальным и вызывало доверие.

– Несколько месяцев назад… один… один человек…

Ее голос дрогнул, я, и только я, смог расслышать в нем трещинку, в этом я был уверен, потом микрофон донес ее спокойное дыхание, она позволила себе помолчать, подумать, перетерпеть эмоцию.

– Удивительный человек, таких в жизни редко встречаешь, открыл мне глаза на разные грани, даже самые темные, которые есть у каждого из нас. Нам может недоставать смелости исследовать их из-за того, что мы боимся все потерять, или разочаровать других, или остаться самими собой, узнав, кто мы такие на самом деле. Однако временами мы лишены выбора и вынуждены взглянуть правде в глаза, чтобы защититься, чтобы двигаться вперед, чтобы познать себя. Кто-то прибегает к маскам, кто-то использует литературу – пишет книги или читает их… Я надеюсь, что мои читатели получат такой опыт. Он не обязательно болезненный или опасный, совсем наоборот…

– Вы только что признались нам, Ребекка, что углубились в свою мрачную сторону, чтобы написать “Любовь – это искусство”. Я правильно вас понял?

Она тихо засмеялась, и я представил себе, как ее взгляд становится загадочным, а я, уверен, различил бы в нем еще и лукавство.

– Позвольте мне сохранить некоторую недосказанность.

Меня обуяла гордость. Она была невероятной, дошла до конца, полностью погрузилась в свое творение, потом вернулась в жизнь, заново родившись. Мне немыслимо повезло присутствовать при ее возрождении, мне была оказана огромная честь, преподнесен бесценный подарок. Да, я отказался от нее, но любил ее еще сильнее. Ребекка всегда будет моим светом в ночи, моей венецианкой. Свободной.

– И в завершение: вы наверняка поняли, дорогие слушатели, что мы приглашаем вас в книжные магазины, где уже сегодня можно познакомиться с книгой “Любовь – это искусство” и ее персонажами, не похожими на других. До скорой встречи.

Я вскочил, запаниковав, и подошел к радиоприемнику, словно пытаясь помешать ей исчезнуть.

– До свидания, – тихим голосом попрощалась она.

Я выключил радио. Тишина накрыла мастерскую свинцовой плитой. Ребекка вернулась ко мне на несколько минут. Я снова обрел ее. И вот она опять ушла. Почему эти кретины на радио не дали ей поговорить подольше? Я вернулся к верстаку и вспомнил, что у меня рука в крови. Ребекка пометила меня еще одним шрамом, но он, как и прежние, того стоил.

Немного позже, когда я успел продезинфицировать и кое-как перевязать довольно серьезную рану и возвращался в мастерскую, голос, донесшийся из пикапа почтальона, остановил меня.

– Привет, Лино! Я принес тебе почту! Ее слишком много, чтобы оставить в ящике.

Я поспешил ему навстречу.

– Спасибо!

– Что ты с собой сделал?

– Да ну, ерунда, просто был невнимателен. Понадобится что-то посерьезнее, чтобы убить меня.

Он засмеялся и протянул мне несколько конвертов и пакет побольше.

– Ладно, хорошего дня! И береги себя!

Я кивнул ему и вернулся в мастерскую. Если и дальше так пойдет, я ничего не сделаю за день. А мне было чем заняться. Идя по двору, я взглянул на свою почту. Меня порадовало наличие нескольких чеков оплаты заказов, присланных с опозданием. Мне всегда тяжело напоминать клиентам о том, что пора заплатить, но все же всему есть предел. С этими коллекционерами и антикварами мне, по крайней мере, не придется повышать голос или наносить удар по их репутации. Придя в мастерскую, я спрятал чеки в бумажник и занялся пакетом.

– Это невозможно, – заворчал я. – Я действительно буду сегодня весь день бездельничать.

Пакет был отправлен Ребеккой, я узнал ее почерк. Письмо, которое она написала мне много месяцев назад после нашей нелепой ссоры, по-прежнему лежало на том же месте. Я перенес табурет, поставил его возле верстака, сел, и мне показалось, будто я снова в мастерской Джорджо. Скоро я отпраздную, если можно так сказать, три года с его смерти. В этом пакете была заключена вся моя жизнь, как и в письме отца, оставленном мне в наследство. Отличие только в том, что слова Ребекки все романтизировали, но при этом ничего не приукрасили. Все было здесь. Констанс. Альбан. Мой гнев. Мой путь. Мой поиск. И она. Я решился вскрыть пакет. При виде книги меня накрыли эмоции. Я держал ее в руках. Она существовала. На ней было ее имя. И это название.

“Любовь – это искусство…”

Этот роман появился на свет из самых глубин ее души. Я гордился ею, она позволила себе быть свободной и достаточно смелой, чтобы самоутвердиться. И она была абсолютно права. Мы с ней вдвоем за несколько дней восстановили это невероятное искусство, быть может самое хрупкое и самое мощное. Я сдержал подступившую грусть. Нельзя испортить подарок, который она мне только что сделала. Уже второй за день. На самом деле второй и последний, потому что я твердо знал, что других не будет. Я вертел книгу в руках. Дотрагивался до нее. Вдыхал запах книжки в надежде почувствовать аромат Ребекки. Гладил обложку. Как если бы мои пальцы могли скользнуть по коже Ребекки и ощутить ее нежность. Я открыл книгу и на первой странице, пустой, белой, нашел надпись, сделанную ее рукой.

Я никогда не найду слов для нас…

Ребекка.

Ее эмоции после нашей первой ночи. Получается, она никогда не напишет нашу историю.

Я продолжил листать страницы и после названия обнаружил посвящение.

Маэстро загадок и венецианского тумана, без которого я бы никогда не дошла до конца…

– Ты не имеешь права, Ребекка, писать такое, не дав мне возможности ответить тебе, – пробормотал я.

Мне бы хотелось сказать ей столько всего. Она, похоже, все еще не знала, какие чувства во мне вызвала и по-прежнему вызывает.

После ее отъезда я чувствовал себя так, будто пал совсем низко. В моем существовании произошел самый мощный взрыв, на меня навалились злость, боль и ярость от того, что я прошел мимо отца, от моих провалов и маниакальной страсти к Констанс, которая разрушила мою жизнь, от одиночества. И больше всего меня мучила тоска по Ребекке. Я пытался себя урезонить, напомнить себе, что она пробыла со мной всего несколько недель, но все возвращало меня к жажде быть с ней, слышать ее голос и смех, погружаться в ее присутствие со всеми ее ранами, проникаться нашим естественным единением, возникшим само собой, нашим взаимопониманием, наблюдать за тем, как она пишет, преодолевая границы собственных возможностей. Без нее рядом со мной я больше не смогу стать лучше.

Однажды утром, проснувшись в очередном похмелье, я остановил мутный взгляд на ее маске. Увидел ее недовольные и грустные глаза: она печалилась из-за того, что я снова распустился. Мне стало невыносимо думать, что я разочаровал ее, и тогда я заставил себя собраться с духом. Старался смаковать каждое мгновение, проведенное с ней, напоминал себе, как невероятно мне повезло, что я встретился с ней и она вошла в мою жизнь. Не буду скрывать, я отправился за поддержкой к Жереми и Эмили, которых старательно избегал после отъезда Ребекки. Они, как всегда, вели себя безупречно деликатно и доброжелательно и даже время от времени оставляли меня ночевать в старой замковой кровати, когда считали, что я не в состоянии вести машину.

И я принялся шаг за шагом преодолевать каждый этап своего выздоровления.

Начал с того, что включил телефон и набрал номер Альбана. Он не ответил, и я оставил сообщение:

“Альбан, я любил тебя как родного брата и даже больше. Я никогда не пожалею о нашей связи и взаимной привязанности, о нашем общем детстве. У тебя есть семья, жена, дети. Заботься о них. Ничего более важного не существует, я отдаю себе в этом отчет, можешь мне поверить. Нет какого-то особого объяснения моему молчанию. После смерти твоей матери ты принял решение переместить на второй план историю и дух нашей семьи. Я поступаю так же. Ты подтолкнул меня к взрослению… Давно пора было! Я тоже подвожу черту под этим всем. Продавая дом Паолины, ты попросил меня уважать твои решения. Теперь и я прошу у тебя того же по отношению к моим. Окажи мне эту любезность”.

Я отключил телефон и удивительным образом почувствовал облегчение.

Итак, я продолжал двигаться вперед и бороться. В каждый миг со мной был отблеск Ребекки и воспоминание о ней. Я приступил к изучению всех документов, связанных с матерью и найденных у умерших, которые когда-то очень ее любили. Я начал с бумаг Паолины из знаменитой коробки, которую мне отдал Альбан, а я ее так и не открыл. Материнские счета за много лет доказывали, что Джорджо присылал нам деньги втайне от нее, чтобы мы могли жить достойно. Уговор с нотариусом, подделавшим фамилии, чтобы Джорджо не фигурировал в переводах, его угрозы натравить на нотариуса мафиози, если тот не будет скрупулезно выполнять все его распоряжения. Меня насмешила эта курьезная подробность. Я нашел также переписку тети с моим отцом, они вели ее, когда я был маленьким. Письма Джорджо были полны страдания, тоски по сыну и по той, кого он считал своей женой. Полны беспокойства за нас. Он готов был сдвигать горы, чтобы прийти нам на помощь, чтобы мы ни в чем не нуждались. Вчитываясь в эти документы, я узнал, что мое обучение в Париже и студию, где я жил, оплачивал не кто иной, как он.

Потом я перешел к тому, что привез из Венеции. Прочитав письмо отца, я не смог оставаться в его венецианской мастерской и сбежал в то место, которое знал лучше всего, в свой дом. Но перед отъездом я все же пообещал Марии, что просмотрю все, что она мне передала. По возвращении я снова включился в свое подобие жизни, а перед этим запер все бумаги в ящике книжного шкафа и с тех пор не прикасался к конверту. Потребовалось появление Ребекки в моей жизни и в моем сердце, чтобы у меня хватило храбрости встретиться лицом к лицу с его содержимым.

Меня невероятно растрогали фотографии, которые собрал Джорджо. На снимках был запечатлен каждый мой приезд в Венецию. Я заново погрузился в детство в окружении своей венецианской семьи, в то детство, которое я сохранил в дальних глубинах своей памяти. Не узнай я себя на фото, я бы подумал, что на них изображена счастливая, благополучная семья, все члены которой любят друг друга до безумия. Отец трепетно сохранил мои детские рисунки. Среди документов я нашел свое свидетельство о рождении, выданное властями Серениссимы. В нем была указана дата моего рождения, мое имя и фамилия и имена матери. А еще фамилия отца, подтверждавшая мою принадлежность к итальянской семье. По словам Джорджо, мать хотела, чтобы, когда я стану взрослым, у меня оставалась возможность самостоятельно выбрать фамилию, которая больше подойдет мне. Она не подозревала, в какое болото меня загнала.

По прошествии времени и благодаря успокоению, которое мне принесла Ребекка, у меня нашлись силы для борьбы за объединение обеих моих идентичностей. Я обратился к адвокату, специализирующемуся на таких вопросах. Раньше мне казалось, что я не смогу этого сделать. Он увлекся моей историей, а я потребовал, чтобы он нашел выход. И надеялся, что у меня получится стать собой. А если мне все же придется делать выбор, он будет сознательным.

В ожидании окончательного разрешения ситуации, после чего я смогу двигаться вперед, я продолжал вести тот же образ жизни, что и раньше. Работа поглощала все мое время. Я решил в дополнение к заказам сосредоточиться на реставрации мебели из дворца моих друзей. Я хотел выполнить обещание и привести в достойный вид всю их старинную мебель. Эта работа помогала набираться опыта и моим ученикам – с согласия хозяев, естественно, и под моим контролем.

Да, я опять начал принимать у себя учеников. Никогда раньше, передавая свои знания, я не испытывал такого удовольствия. Я был обязан им тем, что принял свою историю и заново открыл для себя страсть к мебели и дереву. Я примирился с тем, что на эту стезю меня направил Джорджо, а его брат, мой дядя, сформировал меня как профессионала. Сегодня я был готов признать, что несмотря на огромное удовлетворение от работы, которой я посвятил большую часть своей жизни, у меня сохранилось что-то вроде стыда и горечи, вызванных тем, чем я занимаюсь. Мне подарил профессию человек, которого я, как считал, ненавидел. Который, как я думал, бесил меня. Привыкли говорить, что от любви до ненависти один шаг, и вот я на собственном опыте понял справедливость и обратного варианта. Я любил этого человека, когда смотрел на него глазами ребенка и подростка, я невероятно злился на него, и вот теперь я снова отдал ему сердце – как отцу, которого, считал я, у меня нет. И теперь взрослый мужчина и маленький мальчик, которым я когда-то был, наконец-то смогли полюбить своего отца.

С этого времени я стал активно использовать технологии реставрации, которым меня научил дядя и которые в прошлые годы я старательно отодвигал в сторону, заодно прекратив делать зарисовки своих реставрационных работ. Я восстанавливал каждое забытое движение, находил каждый когда-то известный мне лак, вернулся к карандашным наброскам и по-новому применял эти практики, одновременно передавая их своим ученикам.

– Где ты выучился всему этому, Лино? – спросил меня однажды один из молодых подмастерьев, с которыми я тогда занимался.

Я почувствовал прилив гордости.

– В Венеции, у моего дяди и отца.

– Они тоже были реставраторами?

– Дядя – да, а отец был маскереро. Это две традиционные семейные профессии.

Порывшись в архивах Джорджо, я открыл, что мы с дядей не были единственными в семье, кто предпочел работу с деревом изготовлению масок. Эти сведения принесли мне большое удовлетворение.

До сих пор я больше не приезжал в Венецию, чувствуя, что пока еще не готов, и решил, что появлюсь там только тогда, когда смогу принять обе свои фамилии. Если я туда отправлюсь, то не для того, чтобы ходить по городу, прижимаясь к стенкам или чувствуя желание броситься в лагуну и со всем покончить. Однако после появления в моей жизни Ребекки я звонил Марии каждую неделю. Эта старая женщина была такой же несдержанной, как и я, и тоже не выбирала слов. Не было ни одного разговора, во время которого мы бы не поругались. Она орала на меня со всем своим итальянским темпераментом, требуя, чтобы я немедленно вернулся домой. Я на языке моего отца кричал, что не намерен получать от нее приказы. Потом мы успокаивались, и на нас накатывало волнение от простой мысли об этом нежданном восстановлении отношений, на которое мы не надеялись. Она рассказывала мне о своей старческой жизни, о меняющейся Венеции, о туристах, против которых надо бороться. “Они нас потопят”. “Нам нужен такой человек, как ты, племянник!” А я в ответ восклицал с упреком: “Мария!”

“Va bene, Lino”[32], – ворчливо соглашалась она. Затем расспрашивала, как у меня дела, сгорая от нетерпения узнать, чего нам с адвокатом удается добиться.

Двигаясь навстречу отцовской семье, я не забывал о матери. Я не обижался на нее за скрытность и был неспособен считать ее обманщицей или предательницей. Она приняла это решение под влиянием своего безумного увлечения и уверенности в том, что делает все ради моего блага. Точно так же я не злился на тетю Паолину: она всего лишь подчинялась сестре, которую любила настолько, что готова была ради нее предать кого угодно, вплоть до себя самой, своего сына и меня. И что еще важнее, мать никогда не лишала меня Джорджо, он всегда был частью моей жизни. Я потерял его по собственной и только по собственной вине.

И тогда я решил вернуть жизнь душе Элены, снова открыв двери дома. Я теперь не оставлял учеников ужинать в конюшне. Они отвечали за кухню, и каждый вечер накрывался большой стол, за которым царило оживление, как это бывало тогда, когда мать принимала здесь своих друзей художников. И я ощущал ее присутствие рядом с нами. Тогда меня посещала мысль, что она меня прощает. Я воссоздавал атмосферу, в которой рос. Дом матери должен был быть живым, и я делал его таким, по крайней мере изредка… Стоит признать, что мне было в радость ломать спираль одиночества, внутри которой я слишком долго существовал.

Этим вечером я пригласил не подмастерьев, а Жереми и Эмили. Они явились и были такими, как всегда, – робевшими и веселыми. Мне пришлось поспорить с Эмили, которая вознамерилась самостоятельно заняться приготовлением ужина, увидев, что я поранил руку.

– Речи быть не может! На этот раз я вас пригласил и собираюсь угостить, так что не допущу, чтобы ты этим занималась, – сказал я ей. – Иди садись! Ты должна отдохнуть. Подумай о своем ребенке.

Эмили принялась ворчать. Она не выносила, когда за несколько недель до родов ее заставляли почувствовать себя слабой. Я был безумно рад за них, но и беспокоился. Как после появления ребенка они будут справляться с огромным объемом работ, которые им осталось выполнить? Жереми потихоньку, чтобы она не услышала, поблагодарил меня. Ему все время приходилось останавливать ее, не давая слишком много работать в замке.

– Ладно, тебя я послушаюсь.

Ребята сели за стойку и смотрели, как я готовлю. Они были растроганы и перестали робеть. Они присматривали за мной, как родители. Я понимал, что в последние месяцы пугал их. Я пригласил их не просто так, это был способ поблагодарить их за поддержку. С точки зрения символики все складывалось прекрасно: тем же самым утром я слушал по радио Ребекку и почтальон доставил мне “Любовь – это искусство”, а они наконец-то получили несколько грантов на продолжение работ по восстановлению замка.

За столом они обменивались странными взглядами, не решаясь заговорить со мной. Я предпочел не обращать на это внимания и обсуждал работу, которую делаю для них. Объяснял им, как продвигается реставрация.

– Завтра или послезавтра я заеду за последними оставшимися у вас предметами. Еще несколько недель, и все будет готово.

– Почему ты так торопишься, Лино? – спросил Жереми.

– Не хочется тянуть.

– Но это же не срочно! Мы пока не собираемся участвовать в Днях европейского наследия, – иронично заметил он.

– Знаю, но это важно для меня.

– Ты что-то скрываешь от нас, – вмешалась Эмили. – У тебя какие-то проблемы?

– Нет, никаких… просто ощущение быстро бегущего времени.

Они поверили мне лишь наполовину.

– А это не связано с…

Жереми остановил ее, подтолкнув локтем, а она испепелила его взглядом.

– Я же должна когда-то ему сказать! – выкрикнула она.

Мне было смешно наблюдать за их перепалкой, но я положил ей конец.

– Что мне сказать?

Она просияла победной улыбкой. Он закатил глаза, огорчившись и смирившись с поражением.

– Этим утром я слышала по радио…

Я сдержал смех. Вот, оказывается, вокруг чего они вертелись с самого своего прихода.

– Ребекку, – закончил я начатую ею фразу. – Я тоже слушал ее.

– А…

Я встал и направился к книжному шкафу. Достал из него свой подарок и протянул им.

– Ее роман доставили мне сегодня утром.

Они осторожно взяли его.

– Можно? – спросила Эмили.

В ответ я кивнул. Она начала листать книжку, быстро перевернув страницу с написанным от руки посвящением и делая вид, что не заметила его. А вот на следующих страницах задержалась.

– Это ты – маэстро загадок…

– Неважно.

– Мы ее когда-нибудь увидим?

Я должен был произнести вслух то, что думал про себя, даже вопреки своей боли, которая отнюдь не была молчаливой. Как же мучительно потерять ее, мой Бог.

– Вряд ли…

– Почему? Мы ее не знаем, но вам вроде было хорошо вместе.

Конец дня и вечер у них в гостях с Ребеккой останется на всю жизнь самым моим драгоценным воспоминанием. Я хотел и мог в это верить.

– Не спорю, но между давними друзьями…

– Хватит выдумок про давних друзей, – оборвала меня Эмили.

Я искренне рассмеялся.

– Ладно, ладно, мы не давние друзья… но это ничего не меняет… По причинам, известным только нам двоим, наша история с Ребеккой закончилась в тот самый момент, когда началась. Мы всегда это знали. Так уж получилось… И мы это приняли.

– У тебя действительно все в порядке?

– Я обдумываю разные проекты, не волнуйтесь за меня.