В месте, которое она снимает, темно.
Первый этаж многоквартирного дома, но из гостиной открывается вид на густой лес. Она выбрала эту квартиру, потому что ей нравится, как из окна видны стволы высоких деревьев, и не ожидала, что эти плотно растущие деревья будут перекрывать солнечный свет даже в полдень.
Когда она жила вместе с ребенком, она на весь день оставляла включенными лампы в коридоре, куда лучше всего проникал солнечный свет, но теперь в этом не было нужды. Большую часть времени она проводит в мрачной гостиной, из которой даже невозможно понять, какая сейчас на улице погода. Она почти не входит в комнату с двухместной кроватью, на которой спала с ребенком, шкафом и телевизором. В крохотную комнатушку, куда она купила деревянный стол и книжный шкаф для ребенка, она тоже почти не заходит. Хоть это единственная свободная от лесной тени комната; помимо дней, когда приходит ребенок, она не открывает дверь туда.
Сразу после того как она проводила мать в мир иной – тогда она еще жила с ребёнком и разговаривала, – она подготовила верхнюю одежду на целый год, развесив ее на шестидесятисантиметровые вешалки. На весну и осень черная хлопковая рубашка и блузка с короткими рукавами, черные хлопковые брюки и джинсы – по паре. Черная водолазка и шерстяное пальто. Шарф из плотной черной шерсти и плотные серые перчатки.
– Готово. И покупать ничего не нужно, – неосознанно пробормотала она, стоя перед вешалками.
Сидевший все это время на кровати и наблюдавший за ней ребенок спросил:
– А почему ты весь год носишь только черную одежду?
– Чтобы не радоваться.
– А тебе нельзя радоваться?
– Нельзя.
– Из-за бабушки?.. Но она ведь любит, когда ты смеешься.
Только после этих слов она обернулась к нему и рассмеялась.
У нее простая жизнь.
На каждое время года у нее есть один-два комплекта черной одежды, которую она вовремя стирает; необходимые продукты она покупает в магазине неподалеку, потом готовит немного еды и сразу все съедает. Днем, когда она не занята никакой работой по дому, обычно неподвижно сидит на диване в гостиной и смотрит на толстые стволы длинных деревьев и их зеленые ветки. В доме темнеет еще до того, как наступает вечер. Примерно когда контуры деревьев начинают попадать в тень, она уходит из дома. Проходя мимо утопающих в сумерках темных высотных жилых домов, она перебегает по пешеходному переходу на мигающий зеленый и продолжает путь.
Она идет, чтобы устать до изнеможения, до такой степени, чтобы не слышать тишину дома, чтобы не осталось сил бросать взгляд на черные коробки с лего, черные занавески, черный диван и черные деревья. Она шагает до тех пор, пока не вернется, опьяненная сонливостью, свалится на диван, не помывшись, не накинув одеяла, и уснет. До такой степени, что даже если она проснется от кошмара в ночи, чтобы не лежать до рассвета, ворочаясь с открытыми глазами. Чтобы еще свежие воспоминания – словно осколки разбившейся вазы, – упорно стучащиеся в разум, в том рассвете не нашли пути в мысли.
По четвергам проходят занятия по древнегреческому, и она заранее собирает сумку. Проехав пару остановок по пути в академию, она выходит из автобуса и идет по асфальту, от которого идет мучительное лучистое тепло. Из-за него даже после того, как она вошла в темное здание, какое-то время все тело бывает влажным от пота.
Как-то раз, когда поднималась на второй этаж, она увидела перед собой преподавателя по древнегреческому и неосознанно остановилась, задержала дыхание, чтобы не издавать ни звука. Уже заметивший ее преподаватель обернулся и улыбнулся. По его улыбке можно было понять, что он не уверен, стоит ли с ней здороваться, и на его лице отразились чувства отторжения, близости и неловкости. Когда улыбка сошла с лица, выражение стало серьезным, словно он просил понять, почему улыбнулся.
После этого, если они сталкивались где-то в коридоре или на лестнице, вместо улыбки он ограничивался взглядом. Через каждую дверь по пути к пустой аудитории они шли одним темпом, в одинаковой манере наклонять туловище вперед, с большой сумкой на плече, при этом четко осознавая присутствие друг друга.
Когда он с кем-то говорит, меняется выражение лица. Его взгляд словно скромно просит согласия у собеседника, хотя иногда на лице появляется что-то наподобие неуловимой грусти, которую трудно свести к одной лишь скромности.
В аудитории, где-то за полчаса до начала занятия по древнегреческому, были только два человека. Она села на свое место, достала из сумки учебники, письменные принадлежности и, непроизвольно подняв голову, взглядом столкнулась с ним. Он встал из-за стола и подошел к парте неподалеку от нее. Отодвинув стул, сел по направлению к проходу. Затем поднял обе руки в воздух и стал неспешно их переплетать. На миг ей показалось, что он ожидает аплодисментов. Преподаватель какое-то время просидел с пальцами в такой позе. Словно решая, стоит ли говорить что-нибудь или нет. Некоторое время спустя из коридора послышались шаги, и ученик, встав, вернулся к своей парте.
Иногда эти двое могут просто молча смотреть друг другу в лицо. В ожидании занятия. И после начала занятия. На перемене в коридоре, напротив офиса. В какой-то момент его лицо стало для нее привычным. Его заурядные черты, выражения лица, телосложение, позы стали для нее особенными. Но она не придавала этому никакого значения – потому что никогда не задумывалась об этой перемене.
Душная июльская ночь. Установленные по углам доски два вентилятора работают на пределе. Окна с обеих сторон аудитории открыты нараспашку.
– Наш мир красив и скоротечен, – сказал он, – однако Платон вместо красивого и скоротечного желал красивый и вечный мир.
Бывавший излишне рьяным на каждом занятии студент-магистр крупного телосложения уже двадцать минут дремал, качая головой из стороны в сторону. Сидевший за колонной мужчина средних лет протер пот на задней части шеи и, словно окончательно выбившись из сил, опустил лоб на стол и уснул. Не спят только она и молодой студент. Вентиляторы вращаются из стороны в сторону, и как только впрохладный поток воздуха достигает студента, он начинает обмахиваться веером, пытаясь охладить лицо.
– На самом деле «Государство» – произведение довольно живое. Сама аргументация настолько затягивающая, что ее достаточно, чтобы увлечь читателя. Раскрывая суть, Платон иногда полагается на узкие и рисковые точки опоры, и… Можно провести аналогию – каждый раз, когда он оказывается на краю такого склона, он, цитируя Сократа, спрашивает читателя: «Поспеваете за мной?» Словно опрометчивый глава похода, что оборачивается проверить, в порядке ли члены его группы. На самом деле он, скорее всего, сам понимает опасность этого риторического вопроса, как и мы – читатели.
Из-за линз зеленоватого оттенка спокойным взглядом он вглядывается в ее ясный взор. Последние десять минут вместо объяснения грамматики древнегреческого он объясняет содержание текста – наверное, потому что ученики сегодня необычайно невнимательны. Где-то по пути этот разбор текста застрял между древнегреческим и философией.
– Платон считал, что люди, верившие в красивые вещи, но не в саму красоту, – это грезящие люди и что в этом можно убедить кого угодно посредством аргументации. В его мире же все наизнанку. Другими словами, он верил, что свободен от всех грез. Вместо того чтобы верить в красивые вещи в реальном мире, он верил лишь в саму красоту – абсолютную красоту, что не может существовать в нашем мире.
Занятие закончилось, она закинула ремень сумки на плечо и по пути, проходя мимо офиса, увидела, как он говорил с короткостриженой студенткой-интерном. Она с энтузиазмом объясняла ему функции своего нового телефона. Чуть нагнувшись, он вплотную поднес лицо к экрану телефона – так близко, будто очки сейчас коснутся экрана. В такой позе его тело казалось еще меньше обычного. Студентка звонким голосом быстро проговаривала:
– Вот тут можно в реальном времени через установленную камеру в поселении на Южном полюсе наблюдать за пингвинами. Очень помогает, если смотреть это в жару. Хм, видимо, там сейчас ночь. Вот, смотрите, видите их? Они уже все уснули… А, это? Вот это темно-фиолетового цвета? Это же море. А вот это беленькое – лед. Это же все огромный ледник. Ого, так там же снег валит. Видите? Вот же, вот эти мерцающие точки… Не видно?
Пройдя в вестибюль ветхого здания академии, она увидела студента-магистра – облокотившись о темную стену, он с кем-то говорил по телефону. В руке держал незажженную сигарету, потом стиснул ее зубами и, не заметив, как она проходит мимо, прошептал:
– Я же говорил, что не буду просить помощи. Чтобы они мне не мешали. Это же деньги на стажировку. Я до сих пор не закончил магистратуру и еле накопил эти деньги. Спущу я эти деньги или нет – отцу в любом случае не помочь. Ему будет становиться хуже до самого конца.
Она шла по темной улице, словно всегда так делала после занятия по древнегреческому. Машины на дороге, как обычно, мчатся вперед. Мотоциклисты с красной коробкой для еды за спиной исполняют трюки, игнорируя светофоры и полосы движения. Она продолжает идти, проходя мимо пьяных людей – и молодых, и старых, офисных работниц в костюмах и безучастно вглядывающихся в прохожих старушек, – всех этих людей у забегаловки, куда никто не заходит.
Дальше она выходит на шумную улицу, где пересекаются восьмиполосная и четырехполосная дороги. Вверх устремились высокие здания с верхом, крытым в облаках на которых виднеются электронные дисплеи. Она, как обычно, останавливается у пешеходного перехода и поднимает взгляд, чтобы посмотреть на эти пиксельные картинки. Огромные лица – в десять раз крупнее, чем на самом деле, – и их огромные губы двигаются, говоря что-то неслышимое. Проплывающие в нижней части изображений большие буквы напоминают рыб, хлопающих ртом. Показывают новости. Тело на носилках, толпы людей, самолет в огне, женщины в слезах.
Между этим всем загорается зеленый свет. Ступив на еще теплый асфальт, она направляется на противоположную сторону улицы. Дисплеи все так же беззвучно показывают огромные картинки и буквы. Стремящаяся в тишине сквозь бесконечную пустыню блестящая машина, и в ней – актриса с глубоким вырезом на груди и беззвучной улыбкой, которая мерцает на темной улице словно призрак.
Когда она дошла до широкой реки, ее покрытое пылью лицо уже лоснилось от пота. Она шагала по набережной, которая никак не кончалась. В темной воде подрагивали блики освещения. Ее икры на ногах были напряжены, а от тонкой подошвы сандалий пятки горели. Поднявшийся с реки влажный ветер медленно охлаждал ее тело.
Она не замечала плавающих в воздухе крошечных свечений, которые незаметно проникали внутрь ее легких каждую весну, все еще продолжая мерцать изнутри. Не замечала химических элементов, что, проникая внутрь, освещали слабым светом щели между клетками. Ксенон и цезий-137. Поспешно исчезающий йод-131 с коротким периодом полураспада. Она не замечала без устали протекающих по прихожей цепочек частичек багровой крови. Не замечала темных легких, мышц, внутренних органов и тяжелого сердца, что безустанно качает кровь.
Пройдя через пешеходный переход, она продолжает свой путь. Мимо магазинов с опущенными рольставнями, а в каких-то из них только выключили свет и опускают рольставни только сейчас. У туалета в беспамятстве бессмысленно толкают друг друга пьяницы. Миновав длинную подземную сеть, напоминающую пищеварительную систему, она выходит на темную улицу. Переходит опасную дорогу: светофор не работает, светятся только фары автомобилей. Она проходит по улице, напоминающей руины: темная общественная парковка с десятками безмолвно стоящих машин и ни единого признака жизни. Опять унылая улица, на ней – обшарпанные и шумные бары. Пьяные люди встают посередине дороги, рискуя жизнью, чтобы поймать такси. Кто-то нагло пялится, столкнувшись с ней взглядом, а кто-то безразлично сразу же отводит взгляд.
Ближе к полуночи она обнаруживает себя у входа в незнакомый кинотеатр. В кассовой будке потушен свет: закончилась продажа билетов на последний фильм. Она неосознанно подходит к полупрозрачным акриловым стенкам кассовой будки. Подносит свои губы к восьми темным дыркам и резко отдергивает их обратно. Из этих ровно выстроенных дырочек сочится ужасающая сила, которая чуть не вызволила голос из ее гортани.
Остановка напротив кинотеатра грязная и окутана тьмой. Женщина стоит посреди помятых банок от пива, пластиковых бутылок от газировки, пластиковых пакетов, чьих-то плевков слюны и повсюду разбросанного растоптанного попкорна. Больше она не хочет ходить. К остановке подъезжает, возможно, последний автобус. Он не едет до ее дома, но останавливается неподалеку.
Как только она зашла в автобус, ее сразу же застал врасплох сильный поток воздуха из кондиционера. Под тусклым освещением молча расселись несколько десятков людей. Это молчание пропитано усталостью и атмосферой чего-то далекого и мутного.
Она проходит до двух свободных мест. По телевизору, что за водителем, беззвучно показывают какой-то сериал. Мужчина и женщина сначала ссорятся, а потом долго и страстно целуются. Картинка синеватая – что-то не так с цветокоррекцией.
На экран телевизора она не смотрит. Ее одолевает дикая усталость, но, даже закрывая глаза, она не может уснуть. Кондиционер дует так сильно, что по предплечьям и задней стороне шеи пошли мурашки. Она выглядывает в окно. Автобус проезжает мимо улиц, переполненных огнями. В кафе с ослепляющим освещением на холодильных витринах выставлены разноцветные маффины и кусочки тортов. На витрине закрытого ювелирного магазина расположилось огромное ожерелье из поддельных бриллиантов. Одну сторону здания полностью накрыл постер с изображением знакомого актера – он улыбается, в уголках глаз собрались мелкие морщинки. Женщина в коротком платье и в не подходящих под сезон кожаных сапогах с телефоном в руках ловит такси. На лестнице перед закрытой забегаловкой мужчина с поседевшими волосами, скрючившись, лежит на расстеленных газетах.
Она вспомнила о калейдоскопе, который как-то сделала в начальной школе. Вырезала из зеркала три прямоугольных кусочка и соединила их в треугольную башенку, а потом внутрь нее положила тонко нарезанную разноцветную бумагу. Каждый раз, прикладывая к глазам и потряхивая калейдоскоп, она погружалась в этот странный маленький мир.
После того как потеряла речь, она изредка вспоминала этот мир. Как сейчас – на пути в этом словно выбившемся из сил автобусе, пока он проезжает по ночным улицам, что напоминают темные густые леса. Или когда она поднимается по темной и узкой лестнице в академии. Или когда идет по длинному коридору в аудиторию. Или всматривается в желтые узоры где-то между полуденным солнечным светом, тишиной, деревьями и их листьями. А еще когда проходит под мигающими с треском – словно сейчас взорвутся – неоновыми вывесками или просто пестрыми фонарями.
Потеряв дар речи, она обрела ясность, разглядев эти разрозненные пейзажи по-настоящему. Так же как и кусочки цветной бумаги – словно бесчисленные и холодные лепестки цветов, – до сих пор молчавшие внутри калейдоскопа, наконец собирались воедино в новом узоре.
Тогда ее ребенку было семь лет.
Утро воскресенья, давно уже не бывавшее таким свободным. После разговоров на разные темы она предложила ребенку придумать им имена в индейском стиле. Ему эта идея понравилась, и он назвал себя Мерцающий Лес и придумал имя ей – причем выбрал его так уверенно, словно оно было самым подходящим:
– Грусть Валящего Снега.
– А?
– Это имя для тебя.
Она не сумела ответить сразу и просто всматривалась в его ясные глаза.
Потрескавшиеся воспоминания в движениях формируют узоры. Без какого-либо контекста, общей картины, смысла. Разрозненное вмиг складывается воедино. Словно мириады порхающих бабочек одновременно остановились. Словно бесстрастная танцовщица, прикрывшая свое лицо.
Так для нее выглядит дорога за городом, в котором она провела отрочество, – К.
Она видит – лето, выходной, вторая половина дня, ей девять лет. Со своей белой собакой впереди – которую завели пять лет назад – она переходит эту дорогу. Летевший на высокой скорости, как молния, фургон сбил собаку и даже не остановился. На новом горячем асфальте, что проложили пару дней назад, распласталась нижняя часть позвоночника, напоминая плоский лист бумаги. Собака, у которой объемными остались только передние лапы, грудь и голова, скулит, захлебываясь пеной. Она, не в силах проанализировать происходящее, подбегает к собаке и пытается поднять ее за верхнюю часть тела. Собака же всеми силами впивается в ее плечи, грудь, но девочка не издает ни звука и пытается захлопнуть пасть собаки своими руками. Однако когда собака еще раз укусила ее за предплечье, она потеряла сознание. Ей сказали, что, когда подбежали взрослые, собака была уже мертва.
Так для нее выглядит мерцающая отовсюду, куда глаза глядят, вода.
Весна, ей двадцать лет. В тот длинный день они везли тело отца из дежурной комнаты, где он работал охранником в ночную смену, к могилам предков на окраине города К. Словно весь мир превратился в аквариум, блестящая в бесконечных рисовых полях вода ослепляла своим голубоватым цветом.
Так она видит свой странный сон, в котором ее губы покраснели и набухли.
В этом много раз повторявшемся сне она видит, как на губах лопается волдырь, из которого текут кровь и гной. Передние зубы шатаются, словно сейчас выпадут, и она сплевывает сгусток крови. Чьи-то руки впихивают ей в рот вату – такую упругую, будто это камень. Та заполняет весь рот, останавливая крик вместе с кровью.
Выйдя из автобуса, она снова идет пешком.
Миновав пять-шесть остановок, выходит на дорогу с односторонним движением, где валяются кусочки асфальта, которым когда-то прокладывали эту дорогу.
От сильного холода в автобусе жара на улице все еще ощущается как легкое тепло.
Она проходит по пробившейся сквозь трещины в асфальте траве.
Сквозь кожаные ремешки черных сандалий до кожи на ногах доходит влага.
Я ничего не решаю.
Ничего не наделяю эмоциями.
Все приходит в виде осколков
И этими же осколками исчезает.
Слова понемногу отдаляются от тела.
Словно тяжелая многослойная тень,
словно тяжелый запах и заблуждение,
отшелушившиеся чувства, что вязко просачивались внутрь.
Словно плитка, которая уже плохо держится, долго пробыв под водой.
Словно гнившая частичка плоти.
Ее липкое тело, успевшее промокнуть и высохнуть несколько раз за день, отражается перед зеркалом над раковиной. Она залезает в ванну, наполовину заполненную теплой водой. Погрузив покрытое пылью тело в воду, она пытается принять самую комфортную позу. Невзначай уснув, она, дрожа всем телом, проснулась, только когда остыла вода.
Она легонько целует веки уснувшего ребенка, ложится рядом и закрывает глаза. Ей кажется, что если она откроет глаза, то увидит падающий снег, поэтому она надавливает на свои сомкнутые веки. Глаза закрыты, ничего не видно. Не видно ни огромных шестиугольных кристаллов, ни снежных хлопьев, похожих на перья, ни моря насыщенно-фиолетового цвета, ни ледника, напоминающего снежную вершину.
Пока ночь не кончится, у нее нет ни слов, ни света – все плотно завалено снегом. Словно сначала оледеневшее, а потом треснувшее время, снег без конца скапливается на ее окоченевшем теле. А ребенка больше нет рядом. Она, неподвижно лежавшая на краю холодной кровати и прошедшая через множество снов, целует теплые веки ребенка.