В Дугласе, штат Мичиган, есть городская площадь с памятником собаке, которая спасла кого-то во время войны. Игги Лэнг мечтает стать героем войны. Она бы все что угодно сделала, чтобы стать героем войны и заслужить свой памятник. Игги готова убивать, быть убитой или превратиться в собаку лишь ради того, чтобы на городской площади стоял памятник ей и люди проходили бы мимо, трогали его, смотрели на него, останавливались и вспоминали ее с уважением и восхищением. Может, я просто хочу быть собакой, думает Игги. У нее над губой и на губе всегда было багровое пятно, что уже придает ей сходство с помеченным клеймом зверем. Игги считает, что именно это пятно спасло ее от того, чтобы проникнуться к людям симпатией. Все вокруг какие-то примитивные и не отлипают от телевизора. А Игги просто хочет быть лучшей в мире хоть в чем-нибудь, и кое в чем Игги уже лучшая. Она входит в число лучших пятнадцатилетних девушек-боксеров. У нее есть еще три года до того, как она перерастет этот турнир, а значит, к восемнадцати она уже будет чемпионкой, потому что выиграет этот бой и следующий тоже, а потом превратится в лабрадора из сороковых годов с пятном на морде, чтобы кто-нибудь изваял ей памятник и поставил на лужайке.
Снаружи Дворец бокса Боба будто сделан из пенопласта: кажется, можно вонзить в него ногти и отколупать от здания несколько кусочков, а потом смешать с творогом – и не отличишь.
Взрослые, да и люди в целом, всегда уверяют Игги, что в багровом пятне на лице нет ничего страшного, как будто оно может ей как-то мешать. Она никогда этого не понимала. Вот чего она действительно стесняется – так это своих кривых зубов. Зубы стали одной из причин, по которым она начала заниматься боксом. Как-то раз она увидела, как дерется ее кузина Иззи, и позавидовала ее капе. Божечки, вот бы и мне такую капу, подумала тогда Игги. Эта мысль пришла ей в голову год назад, когда ей было четырнадцать.
Дуглас, штат Мичиган, устроен так же, как и любой другой город, мог бы поменяться местами с любым другим городом, и для участниц турниров большинство этих городов сливаются воедино. Они ездят сами или просят родителей отвезти их в отдаленные уголки страны, которые все выглядят одинаково, а если чем и отличаются, там все равно везде царит атмосфера Дворца бокса Боба с его бутафорским фасадом выше настоящей крыши, торговых центров с магазинами спорттоваров и бескрайних морей парковок, без которых не обходится ни один турнир, – этих бетонных полос, ведущих от дома к залам в чужих штатах. Освещение в залах чуть-чуть отличается, шлемы и перчатки немного разные, и судьи тоже разные – кстати, откуда они берутся? Ухажеры кого-то из родни участниц? Они все на одно лицо, но каждый раз другие. И это всегда мужчины, которые кажутся подросткам одинаково древними стариками, хотя на самом деле им от двадцати шести до пятидесяти пяти.
В журнале ЖМБА, на который они все подписаны – на который обязаны подписаться, чтобы участвовать в соревнованиях, – публикуются заметки о залах с программами по женскому молодежному боксу, но эти заметки всегда крохотные и с фотографиями плохого качества. Игги Лэнг помнит, как впервые увидела в такой заметке Дворец бокса Боба. Она даже не смогла определить, что это за здание. Это с равным успехом мог быть супермаркет или любой другой спортзал.
Иззи и Игги Лэнг не повезло: в первом туре они сражаются друг с другом. Конечно, они сражались миллион раз, но для Игги это первый Кубок дочерей Америки, а для Иззи – второй, поскольку Иззи семнадцать, а Игги пятнадцать. Угораздило же иметь младшую кузину, которая тоже занимается боксом. Иззи она бесит. Иззи бесит ее багровая губа и то, как она на всех пялится, а уж пялиться Игги Лэнг не стесняется. Игги Лэнг буквально сверлит людей взглядом, сверкая этой своей губой. Еще Иззи бесит, что без капы Игги всегда держит рот закрытым. Когда Игги надевает капу, она улыбается поверх нее, и багровая губа изгибается над красным пластиком, как жилка на куске мяса.
Игги и Иззи Лэнг похожи в том смысле, что у них общие гены, но у Игги багровая губа, а Иззи немного ниже ростом, хотя в стойке Игги приседает ниже. Они обе легко наращивают мышечную массу. Их мускулистые спины выглядят так, словно под кожей пролегают веревки. Их животы расчерчены на кубики и кажутся вылепленными из глины.
И в Игги, и в Иззи есть нечто вневозрастное. Дело в том, что кожа на лбу у них обеих упругая, но огрубевшая от солнца и кое-где прорезанная морщинами. Из-за этих заломов на лице они могут показаться чуть ли не тридцатилетними, но подтянутые животы, руки и ноги выдают в них подростков.
Все здесь выглядят или непонятно на какой возраст, или старше своих лет, а то и просто кажутся сплющенными, неудобно втиснутыми в красные шлемы с ремешками. Это ощущение знакомо всем участницам турнира.
Иззи Лэнг раздражает то, как она смотрится в шлеме. Она ждет не дождется, когда ей исполнится восемнадцать, она перейдет во взрослый бокс и будет драться с непокрытой головой. Иззи грезит о нокаутах. Она представляет, как отправляет в нокаут других и как оказывается в нокауте сама. Она представляет, как поле ее зрения сужается, мозг ударяется о стенку черепа с такой силой, что из него вырастает цветок, потом этот цветок наливается синяком, щелкают вспышки, кто-то говорит: “Ох ты ж, этой Иззи Лэнг крепко досталось”, и наконец фотография нокаута попадает в журнал, который читают обычные люди, а не только девушки-боксеры.
За боем Игги и Иззи Лэнг наблюдают двенадцать человек, четверо из которых – другие участницы. Фотографов здесь нет.
Бесцветный воздух вокруг Игги и Иззи Лэнг кажется присыпанным блестками. То ли весь ангар пропитан пылью, то ли просто свет слишком яркий, и он превращает частицы грязи в сверкающие искорки, сквозь которые Игги и Иззи протискиваются, как сквозь ослепительно переливающуюся воду, рассекая пыльные лучи, чтобы врезаться кулаками в скулы и ребра друг друга.
Игги боготворит Иззи. Игги, младшая кузина, так очарована Иззи, что последовала за ней в пучину бокса. Их имена начинаются и заканчиваются на “И” и содержат двойные согласные, что придает им слегка безумное звучание. В Дугласе, штат Мичиган, не так уж много женщин с безумно звучащими именами. Да и как Игги не боготворить Иззи? И почему Иззи так раздражает, что кузина ходит за ней по пятам? Казалось бы, надо только радоваться, что у нее есть сообщница, что есть кому продолжить ее дело. Пусть Иззи победит в этом году, и тогда Игги станет ее юной преемницей и в дальнейшем унаследует ее награду и славу ее победы на Кубке дочерей Америки.
В зале, где занимаются Игги и Иззи, решили, что в целях экономии им хватит и одного тренера. В этом матче тренер у Игги и Иззи общий. Он стоит за пределами ринга, в нейтральном углу. Он выглядит как родственник, которого никто не хочет видеть на ужине в День благодарения, но не пригласить его нельзя.
В этом поединке Кубка дочерей Америки первые два раунда выигрывает Иззи, а следующие три – Игги. Игги переполняет адреналин, и между раундами судьям и рефери приходится несколько раз просить ее сесть. “Сядь, – говорит рефери. – Сядь, или в следующем раунде тебе засчитают поражение”.
Их обтянутые перчатками кулаки соприкасаются. Игги двигается чуть вразвалку, на полусогнутых ногах. Коса хлещет ее по спине всякий раз, когда она делает резкие выпады, а делает она их часто, словно хочет крикнуть: “Бу!” и напугать Иззи. Такая агрессивная манера боя характерна для играющих собак. Резкий бросок вперед, потом отступление и взгляд через плечо: ну, чего стоишь, догоняй же! Цель этих выпадов – провокация: надо заставить Иззи, соперницу, кузину, ударить в то место, которое подставляет ей Игги. Давай, бей, как бы говорит Игги, подаваясь навстречу. Бей прямо сюда.
Игги и Иззи Лэнг приехали на турнир вместе. Они сидели сзади, пока мать Иззи в течение двадцати девяти часов вела машину. Ночевали они в мотелях в Норт-Платте, штат Небраска, и в Эко, штат Юта. В Норт-Платте, после того как мать Иззи уснула, Игги и Иззи ускользнули из мотеля за выпивкой. Они не чувствовали усталости. Весь день в дороге они проспали: их убаюкало быстрое движение солнца, проникавшего сквозь окна, и укачало в машине. Мать Иззи во сне казалась мертвой. Она вошла в номер, забралась под синтетическое покрывало, отвернулась от Игги и Иззи к стене и заснула. Синтетическое покрывало было отделано фальшивой декоративной прострочкой. Принт на нем выглядел как сгенерированный на компьютере зернистый узор в коричневых тонах. Как будто в интернете нашли первую попавшуюся картинку с пейсли и растянули до размеров кровати. Мать Иззи спала словно под дешевым виниловым плакатом. Ее тело было похоже на полиэтиленовый пакет, наполненный водой. Иззи подумала, что кожа у нее на подбородке куриная. Мысль о том, что у нее самой может быть такое же тело, такие же тонкие волосы с химической завивкой и такая же дряблая шея, похожая на слоеное тесто, казалась Иззи невозможной. Иззи смотрела на мать и видела спящего инопланетянина. Игги смотрела на спящую мать Иззи и видела просто спящую мать Иззи. Они обе вышли из ярко освещенного фойе мотеля на улицу. Их тела, как обтекаемые торпеды, легко рассекали Норт-Платт. Игги и Иззи чувствовали, как глиняные кубики их животов трутся о хлопок безразмерных футболок и пояса трусов-боксеров. Игги предложила дойти до заправки и купить пива, но, когда они добрались до заправки, оказалось, что этот маршрут слишком короткий, поэтому они свернули налево по неосвещенной грунтовой дороге, чтобы еще немного пройтись и размять ноги, затекшие от долгого сидения в машине.
Когда Игги только начала заниматься боксом и ходить в зал вместе с Иззи, Иззи это разозлило и продолжает злить до сих пор: что за манера у младшей кузины с багровой губой все время за ней таскаться? После прихода Игги в бокс и парни, и тренеры из их спортзала в Дугласе, штат Мичиган, всегда ставили их в пару и говорили, мол, здорово, что наконец-то Иззи есть с кем тренироваться, но Иззи нравилось быть единственной девушкой в спортзале и драться только с парнями. Она любила обыгрывать парней. А еще любила, когда они обыгрывали ее. А вот Игги, в отличие от нее, любила драться с парнями только тогда, когда побеждала. Если Игги проигрывала, она закатывала истерику. Пропуская удары, плевалась и плакала. Иногда швыряла перчатки на пол или в головы ребят, которые только что ее обыграли. Рыдала после поражения, выбегала из спортзала и по дороге громко лупила кулаком в металлическую стену. Игги вечно устраивала сцены, и Иззи не понимала, нравится Игги устраивать сцены или же она просто не может удержаться. Сама Иззи была хладнокровным, уравновешенным, куда более сдержанным бойцом. Из-за этого тренеры и ребята-боксеры предпочитали Иззи. Всем больше нравится, когда люди проигрывают с достоинством.
Игги и Иззи медленно шли по темной грунтовой дороге в Норт-Платте. Как и полагается сестрам, обе злились друг на друга и в то же время успокаивались в обществе друг друга. Теплый летний ветер дул им в спину. По краям дороги шныряли полевые мыши. С обеих сторон тянулись задние дворы погруженных в темноту домов. Они попали в самые внутренности жилого квартала. Немощеная дорога, по которой они шли, предназначалась для того, чтобы домовладельцам было удобнее выносить мусор. Задние дворы были в основном огорожены проволочными сетками. Где-то впереди виднелась пара освещенных окон. Игги и Иззи чувствовали себя рыбами, которые уплывают от спящей в мотеле матери Иззи в глубины темного океана, чтобы оказаться все равно что нигде, а значит, где угодно.
Их обеих раздражало, что тренер в Дугласе, штат Мичиган, заставлял их тренироваться только друг с другом. Нет смысла снова и снова тренироваться с одним и тем же человеком. Игги считала, что раз за разом драться с Иззи – все равно что до бесконечности смотреть криминальные сериалы. Ей становилось так скучно побеждать Иззи, что иногда она нарочно проигрывала.
Взрывая ногами пыль на темной улице в Норт-Платте, штат Небраска – позади, в десяти часах езды, зал в Дугласе, впереди Дворец бокса Боба в Рино, – Игги и Иззи, которые, если сложить их возраст, в совокупности провели на земле неполных тридцать два года, воспринимали это лето и эту долгую, растянувшуюся на несколько дней поездку как поворотный момент, когда многое, если не все, должно стать ясным. Такое всегда было и остается большим событием – пересечь полстраны, встретиться с другой собой, с ровней, с другой девушкой из другого мира, тоже коротающей время в одиночестве, лупя кулаками грушу.
Женщина за стойкой регистрации мотеля спала. Когда Игги и Иззи проходили мимо, отправляясь на поиски выпивки, которые потом превратятся в прогулку по грунтовой дороге, женщина за стойкой как будто была под веществами. Здесь у всех такой вид, как будто они под веществами, подумала Игги. Все выглядят усталыми или спящими. У женщины были светлые курчавые волосы. Очень пышные. Наверное, на них удобно лежать, подумала Игги. Женщина спала лицом вниз. В одной ладони она сжимала пачку сигарет. Другая, распластанная по столешнице, напоминала морскую звезду. У женщины были заостренные фиолетовые ногти. Красиво, подумала Игги. Фиолетовые ногти – это прикольно. Фиолетовые ногти как бы говорят: я пришла сюда потусить. Может быть, женщина за стойкой только что вернулась с тусовки? Может быть, именно так возвращение с тусовки и выглядит у людей в ее возрасте? Я хочу стать взрослой, подумала Игги. Хочу стать взрослой, хочу стать чемпионкой, хочу, чтоб у меня были фиолетовые ногти и собака, которая лижет меня в щеку.
Иззи не только старше, но и дольше занимается боксом. Она уже два года строит свой мир бокса – мир, в котором она спортсменка, мир, в котором бокс может принести ей славу. С тех пор как она начала создавать эту вселенную, все решения в своей жизни она принимает, руководствуясь боксом: во сколько вставать, где тренироваться, где работать после тренировки, какую одежду и прическу носить, какие блокноты брать с собой, какие фотографии вешать над кроватью и видеть каждый раз, когда она просыпается и когда ложится. Боксерская натура Иззи так глубоко вросла в нее, что неизвестно, сможет ли она когда-нибудь освободиться от этой натуры и войти в обычный круг реальности, где никому нет дела до знаменитостей, нет дела до того, кто там чемпионка по боксу среди женщин, и уж тем более нет дела до тебя, Иззи Лэнг.
Через год Иззи Лэнг переедет в Чикаго, где и останется на всю жизнь. Поездка из Дугласа, штат Мичиган, в Чикаго, штат Иллинойс, занимает два с половиной часа. Дорога недолгая, но и ее хватает, чтобы отъезд Иззи Лэнг стал очевидным фактом. Когда ей исполнится шестьдесят, она будет ездить туда-сюда три раза в неделю, чтобы навещать престарелых родителей. К тому времени Иззи Лэнг будет и сама уже в двух шагах от пенсии. Большую часть жизни она проработает в приемной комиссии крупного университета и каждый год, пока длится прием, будет выполнять бесчисленное множество административных задач. Предсказуемость этой работы придется ей по душе. Как прораб, осматривающий на совесть построенное здание, она будет восхищаться тем, как аккуратно распределены заявки студентов по отдельным папкам: принято, в списке ожидания, отказано, подтверждено.
Может, Иззи Лэнг могла бы выбрать себе другую профессию, может, Иззи Лэнг могла бы стать архитектором, или прорабом, или сантехником, но, с другой стороны, вдруг это и есть то, чем она всегда планировала заниматься, и карьера помощника администратора – вполне нормальный вариант? Иногда, по дороге на работу, Иззи Лэнг проходит мимо боксерского зала. В зале часто тренируются две молодые девушки. Проходя мимо, она всегда замедляет шаг, зачарованная тем, что происходит за окном. Заглянуть внутрь – все равно что посмотреть в зеркало, о существовании которого она забыла. Когда Иззи Лэнг исполнится шестьдесят и она поедет в Дуглас навестить престарелых родителей, она скажет об этом матери. “Помнишь, я в детстве занималась боксом? – обратится она к своей сгорбленной, трясущейся матери. – Как ты относилась к тому, что мы с Игги деремся друг с другом? Ты же нас через всю страну возила, когда нам было надо. Как тебе удавалось отпрашиваться с работы? Представляла ли ты когда-нибудь, что могла бы и сама бить кого-нибудь кулаками?”
Я люблю драться с Иззи, думает Игги в середине замаха. Мне нравится, как она выглядит, когда я ее обыгрываю. Мне нравится, что я чувствую, когда обыгрываю ее. Это самое приятное чувство в мире. Победить кого-то в том, что для него важнее всего, – все равно что раздавить муху. Все внутренности раздавленной мухи сразу вылезают наружу.
В мире, который Игги построила для себя, они с Иззи ведут внутрисемейную борьбу за любовь и признание. Они сражаются, потому что равны, несмотря на то что Иззи на два года старше. В мире Игги они с Иззи, может быть, вместе будут готовиться к Олимпийским играм. Может быть, вместе переедут куда-нибудь в Колорадо, в один из этих высокогорных центров выносливости, где их кровь станет жиже, а во сне они смогут запасаться кислородом. Игги читала о допинге кровью и пошла бы на такое без раздумий, если бы кто-нибудь дал ей нужные инструменты. Она представляет свою насыщенную кислородом кровь такой же багровой, как ее губа. Все знают, что багровая губа Игги – это место, где она хранит всю свою силу, например, способность определять, не лгут ли ей родители, не под кайфом ли ее старшая кузина, не пойдет ли через неделю дождь. Не то чтобы Игги по-детски верила, что может передвигать предметы по комнате силой мысли, но она знает, что у нее есть особый способ видеть и предчувствовать явления, который делает ее лучше других. Игги знает, что она не такая, как большинство людей, и что многие считают ее хуже себя. Большинство в Дугласе, штат Мичиган, ее даже не знает. Большинство не знает, что в Дугласе, штат Мичиган, есть тренажерный зал и что в этом тренажерном зале девочки четырнадцати, пятнадцати, семнадцати лет сражаются за миры, которые сами для себя создали, за миры, где их тела способны превращаться в орудия страха, воплощать мощь и порождать легенду. Но Игги думает, что результаты этого боя в Рино доберутся до Дугласа, штат Мичиган. Люди, которых Игги знает и любит, и люди, которых Игги знает и не любит, – все они прочтут, кто из двух юных талантов из маленького городка выиграл поединок. Наверняка ведь в журнале ЖМБА напишут об этих равных друг другу, неукротимых в бою, чудаковатых кузинах? Игги переживает даже не столько о победе, сколько о том, чтобы ее воспринимали как легенду, часть большой истории, у которой есть начало, середина и конец.
Мир бокса, который Игги сконструировала для себя, висит в зале в Рино над рингом, как большой круглый диск. Над миром Игги находится мир Иззи, а над ним, под самым потолком, парят миры, созданные другими участницами турнира. Они накладываются друг на друга, как стопка тонких поцарапанных компакт-дисков. Если встать посреди ринга, можно мысленно проникнуть в отверстие в центре этих миров. Можно путешествовать по слоям воображаемого будущего каждой девушки и по разным способам их бытия. Миры Артемис Виктор и Энди Тейлор находятся ближе всего к потолку. Они притиснуты к самому окну в крыше: поединок состоялся рано утром, так давно, что эти диски трудно разглядеть. У Энди мир то ли немного треснул, то ли поцарапан так сильно, что не поймешь, диск это или просто преломление света. Мир Энди покрыт изображениями мальчика в плавках с красными грузовичками и самой Энди, выигрывающей тот матч, который она в итоге проиграла. Теперь это кажется ужасно глупым. Глупо было думать, что участие в какой бы ни было схватке может стереть из твоей памяти трагедию, свидетелем которой ты стал. Этот мальчик, ребенок с грузовичками, занимает собой весь диск мира Энди, висящий в воздухе над головами Игги и Иззи.
Диск Артемис Виктор расположен под диском Энди Тейлор. Он весь облеплен ее фотографиями: Артемис в платьях, Артемис на обложках журналов, Артемис с мужьями, с целой толпой претендентов на ее руку, говорящих, что она самая лучшая, невероятная женщина, что она чудо, на какое они и взглянуть-то не мечтали, не говоря уже о том, чтобы к нему прикоснуться. Один из мужей с диска Артемис Виктор наклоняется и гладит по волосам изображение Кейт Хеффер, чей диск находится прямо под диском Артемис. Мир Кейт Хеффер зажат между мирами Артемис Виктор и Рейчел Дорико, причем на диске Рейчел Дорико изображена только сама Рейчел: она босая и ест телятину. Диск Кейт Хеффер, наоборот, весь заполнен людьми и объектами, которые ее окружают. С одной его стороны Кейт изучает небо как бы через сверхширокоугольный объектив и видит все звезды, даже те, что спрятаны за планетами. С другой стороны Кейт стоит в комнате, окруженная тридцатью людьми, которые смотрят на нее и наслаждаются самим фактом ее присутствия здесь и ее безупречным профессионализмом. Под ней находится мир Рейчел, последняя прослойка между соперницами, которые сражались раньше, и соперницами, которые сражаются сейчас, – неукротимыми, легендарными, равными друг другу кузинами Лэнг.
Эти бои всегда пролетают так быстро и тянутся так медленно. Для Рейчел Дорико они бесконечны не только когда она сама в них участвует, но и когда наблюдает со стороны. Рейчел наблюдает, как сливаются воедино Иззи и Игги Лэнг, словно из двух ведер навстречу друг другу выплеснули воду. Они сделаны из одного теста, Игги и Иззи Лэнг, и в то же время, как ни парадоксально, не похожи. И дело не в багровой губе, думает Рейчел. Их отличие не в этом. Оно в тех мирах, которые обе девушки создают, чтобы заниматься боксом. В том, как они видят собственные отражения. По манере Игги Рейчел делает вывод, что та лучше умеет продумывать цельный, завершенный мир, в котором ее существование как боксера обретает смысл. После этого поединка будет еще один матч первого тура, еще одно сражение, которым и закончится день, поэтому Рейчел на мгновение отводит взгляд от Игги и Иззи и пытается разглядеть двух еще не игравших сегодня девушек. Они, конечно, здесь, в числе двенадцати свидетелей. Их миры, их представление о себе как о боксерах парят над полом, но ниже уровня ринга. Игги и Иззи Лэнг танцуют на них. Игги и Иззи Лэнг зажаты между двумя категориями миров: четырьмя, которые витают у них над головами, мирами тех, кто сражался до них, и двумя, которые висят у них под ногами, мирами оставшейся пары, закрывающей сегодняшний отборочный этап.
Идя поздним вечером по дороге в Норт-Платте, штат Небраска, Игги и Иззи Лэнг услышали вой какого-то животного. Животное слегка поскуливало. Ветер доносил скулеж до них и уносил прочь, как будто скулящий одновременно приближался и отдалялся. Игги и Иззи пошли на звук. Желтые круги уличных фонарей то выводили их на свет, то выпускали во тьму. Скулеж становился громче. Они вышли из одного круга света и, прежде чем войти в другой, чуть не наступили на того, кто скулил, – на мальчика лет на шесть или семь лет младше их. “Что ты здесь делаешь? – спросила Иззи. – Где твоя мама?”
Когда Игги сражается с Иззи, больше всего ей нравится знать, что Иззи все запомнит. Память Иззи – это предмет гордости в их семье. Мать диктует Иззи список продуктов перед походом в магазин, чтобы Иззи его запомнила. Иззи всегда знает, кто на каком месте в рейтинге и откуда берется рейтинг. Драться с Иззи или даже просто попасться ей на глаза – значит навсегда запечатлеться в ее памяти. Игги это нравится – нравится просить Иззи что-нибудь вспомнить. Иззи, помнишь ту Пасху, когда я залезла в духовку? Иззи, помнишь бабушку? Помнишь ее пергаментную кожу? Помнишь тренировку в прошлый вторник? Помнишь, как у Роберта кровь пошла? Помнишь, когда мы всей семьей поехали в отпуск, увидели океанские волны, и я сказала, что это барашки?
В вечернем свете, проникающем во Дворец бокса Боба, на кузин Лэнг ложатся длинные тени. Лицо Игги почти все время остается в тени, поэтому кузины выглядят еще более похожими, чем прежде. Икры Иззи напряжены, и длинные рельефные мышцы, проступающие сбоку, делят их пополам. Над Игги вдруг сгущается такая тень, что трудно разглядеть, где кончается ее тело и начинается серое пыльное облако. Ее загорелые руки и ноги словно сами становятся тенью. А потом Игги резко атакует и наносит сразу несколько результативных ударов. Иззи запомнит, думает Игги. Запомнит и этот удар, и следующий. Я наношу удары прямо в память Иззи, где они так и останутся вместе с подробностями нашей общей семейной истории. Может быть, это выглядит как шкатулка, думает Игги. Может быть, у Иззи в голове есть шкатулка, куда она сложит воспоминания о том, как я ее победила.
Когда мальчик из Норт-Платта убедился, что его заметили, он перестал скулить и вгляделся в них. “Выходите на свет, – сказал он. – Что у тебя за багровая штука на губе?”
Этот мальчишка похож на червяка, подумала Игги. У него были прозрачные светлые волосы, такие короткие, как будто его только что обрили от вшей или блох. Губы у него были желтые и все в корочках. “Ты похож на козявку”, – сказала Игги. Мальчишка в корочках высунул язык и опять заскулил. “Кажется, он пытается быть собакой”, – шепнула Игги. Они с Иззи прошли мимо и свернули налево, на более широкую дорогу. “А я не прочь побыть собакой, – сказала Иззи. – Если ты собака, то вырастаешь быстрее. Собаки, по сути, никогда не бывают подростками. Первые несколько месяцев они детеныши, а потом всю жизнь живут взрослыми, пока их не усыпят. Это куда разумнее, – сказала Иззи, – чем быть подростком, полуживотным, получеловеком, для которого этот период, пока ты ни то ни се, тянется так долго, что вообще уже не разберешь, как мир устроен на самом деле”.
Лежа в номере мотеля в Норт-Платте, штат Небраска, мать Иззи то проваливается в сон, то просыпается. Мать Иззи с досадой спрашивает себя, почему именно ей пришлось везти Игги и Иззи на Кубок дочерей Америки. Разве не она возит повсюду не только родную дочь, но и племянницу? Разве не она всегда планирует семейный отдых? Как получилось, что она стала главой не одной, а сразу двух семей? Ее собственная мать постоянно повторяла ей: “Твой сын остается твоим сыном, пока не женится, но твоя дочь будет твоей дочерью всю жизнь”. Получается, именно так ее мать к ней и относилась? Нет, мать Иззи относится к собственной дочери совсем не так. Мать Иззи хочет, чтобы Иззи знала: она вольна жить как ей угодно. Если Иззи вздумается переехать в Чикаго, мать не только не станет возражать, но и поддержит ее. Несколько десятков лет спустя, умирая, мать Иззи нисколько не пожалеет об этом. Слава богу, подумает она перед смертью. Слава богу, что Иззи живет своей жизнью, в которой она нечто большее, чем просто дочь, исполняющая материнские прихоти.
Правда ли Иззи нечто большее, чем просто дочь своей матери? Проходя мимо боксерского зала по дороге на работу в университет, она не может не думать об этом.
Когда проигрываешь своей младшей кузине с багровой губой, это жалкое зрелище. К шестому раунду Иззи Лэнг, сжавшаяся в комок внутри себя, прекрасно понимает, как жалко выглядит: теперь ей придется выбираться из ямы, в которую она себя загнала. Она чувствует, как трясутся ее плечи. Иззи не может понять, от чего – от слез или от нервов. Сверкающие глаза и губа Игги словно намертво приклеились к ней. Но Иззи лучше и опытнее как боксер. Иззи надвигается на Игги, вжимая ее в канаты, и обрушивается на нее так, что раунд заканчивается, не успев начаться. В этом раунде Иззи наносит удары во все места, за которые дадут очки. В голову, в живот, в руки, в ребра – удары идут сверху вниз и вонзаются в тело, как нож в кусок сыра.
Игги чувствует, как контуры ее тела расплываются, сливаясь с окружающей ее тенью. Приходится вернуться в полосу света, чтобы лучше различать округлые очертания своих рук в перчатках. Начинается следующий раунд, и она, шаркая, выходит на центр ринга, волоча собственное тело к старшей кузине, как волокут мокрую тряпку. Физическое воплощение Игги оставляет за собой след из слизи. А потом она наносит удар и видит, как собственные кулаки в перчатках касаются плеча кузины. Даже орудуя кулаками, Игги все равно не понимает, где заканчивается ее тело и начинается остальной мир. Она так близко к Иззи, что почти видит мостик к ней, скопление пылинок, которые оседают на ее коже и на коже Иззи одновременно. Мы смешиваемся воедино, думает Игги. Мы – тесто. Руки Игги двигаются медленно и размеренно. Коснуться Иззи почти не стоит труда. Кажется, что пылинки притягивают их друг к другу, побуждая Игги подойти ближе. Игги думает, что если она сделает еще шаг, то, наверное, сможет проникнуть прямо в Иззи, облечь свое тело в тело Иззи, надеть Иззи на себя, как куртку. Обычная губа Иззи будет прикрывать багровое пятно Игги. Тело Иззи, на два года старше и немного ниже ростом, будет содержать в себе молекулы их обеих.
В криминальном сериале обязательно должны присутствовать определенные элементы. Сначала тело. Потом загадка. Потом ложный след, потом верный. Потом в дело впутывают самого детектива – или же преступление затрагивает его лично. Потом виновного разоблачают и либо наказывают, либо вследствие какой-то бюрократической лазейки отпускают на свободу. Игги уверена, что проигрывает матчи только из-за бюрократии. В боксе существуют рефери. Рефери глупы, но необходимы. Спорт без них невозможен, и все же именно они всегда мешают честной игре. Игги представляет, как дерется с Иззи без рефери. Дерется без ограничения по времени, без этих двухминутных раундов, чтобы бой стал настоящим испытанием на выносливость, где скорость и способность устоять на ногах – единственное, что имеет значение, потому что, если будешь медлить, тебя собьют с ног, а остановить противника некому, и вот ты уже лежишь на полу безо всякой бюрократии, и тебя избивают так жестоко, что умение человека ходить на двух ногах в принципе кажется чудом.
Оставив скулящего мальчика-козявку на улице в Норт-Платте, они сразу же вернулись в мотель. Улеглись на двуспальную кровать напротив матери Иззи и тоже уснули. Утром они устроились на заднем сиденье фургона, а мать Иззи села за руль, готовясь вести машину еще десять часов. За окнами мелькали бесконечные ряды кукурузных стеблей. Кукуруза росла ровными линиями, которые из-за большой скорости превращались в размытые прерывистые полосы. Эти расплывчатые очертания стеблей напоминали вибрирующие треугольники. Стоило Игги остановить взгляд на одном ряду, как тот сливался с десятком других. Часами глядя на ряды кукурузы, Игги позволяла себе забыть их настоящую форму. Приятно было смотреть на что-то и знать, что оно совсем не то, чем кажется. Столько вещей в ее жизни притворяются тем, чем на самом деле не являются. Может, эти ряды действительно треугольники, думала Игги. Или, может, упертые сторонники рядов просто отказываются признать, думала Игги, что это и ряды, и треугольники одновременно.
Если бы поединок был криминальным сериалом, Игги и Иззи в этот момент находились бы в той точке, где преступление затрагивает детектива лично. Это не просто единичное убийство, а тщательно спланированная ловушка, расставленная на детективов с целью запутать их в гораздо более широкой сети преступлений. Ставки таковы: если проиграет Игги, у нее есть еще три года, чтобы исправить ситуацию и стать победительницей, но если проиграет Иззи, по возрасту она больше не сможет участвовать в Кубке дочерей Америки, и Иззи придется смириться с этим фактом и вписать его в собственное представление о себе как о боксере, но она не сможет – не сможет считать себя боксером, если проиграет этот поединок, и сейчас как раз тот момент, когда Иззи это осознает, а как только она это осознает, ее боксерская идентичность начинает таять на глазах. Как будто Иззи снимает куртку. В этом поганом зале слишком душно для стольких слоев одежды. Игги бьет Иззи в голову столько раз, что раунд немедленно объявляется оконченным. Иззи должна была отыграться, но не отыгралась, и теперь ей остается только смотреть на свою младшую кузину с багровой губой, которая вырвала у нее победу. Игги истерично пыхтит, чуть ли не выпуская из ноздрей дым, вытаскивает капу и орет на Иззи прямо посреди ринга – орет, какая Иззи глупая. “Иззи! – кричит Игги. – Дура ты конченая! Это был твой турнир!”
Тело Иззи лоснится. От нее исходит жар. Ее пот похож на масло. Свет кладет на ее тело ослепительно белые полосы. Свет настолько яркий, что в тех местах, где он касается ее, он опровергает сам факт ее существования: кожа Иззи больше не имеет цвета и кажется самим отсутствием цвета. А поскольку главная особенность Иззи – память, она прекрасно запомнит этот момент. Иззи запомнит, как Игги плакала и кричала, как трудно было разглядеть Игги, разглядеть хоть что-нибудь, потому что вечерний свет был таким низким и косым, что вырезал из зала целые куски.
Потом бой заканчивается, солнце за окном садится, и зал погружается в густую тень. Глаза двенадцати зрителей не успевают адаптироваться к внезапному отсутствию света, и никто толком ничего не видит. Потом автоматически включается верхний свет. Верхний свет – это большие круглые люминесцентные лампы промышленного типа, заключенные в решетки. Им требуется время на разогрев, поэтому они не сразу начинают светить в полную силу. Иззи все еще стоит на ринге, вся в поту, вытесненная из турнира своей младшей кузиной с багровой губой. Люминесцентные лампы светят все ярче и ярче. Они набирают силу, думает Игги, разгораются, чтобы обнять светом тела последних участниц. При усилении света раздается громкое жужжание. Игги и Иззи уходят с ринга. Когда они пролезают под потертыми канатами, ныряя вниз и снова выпрямляясь за пределами ринга, Игги начинает чувствовать покалывание в затылке, как будто кто-то защипывает ее кожу большим и указательным пальцами. У нее болит нос, хотя Иззи ни разу не била Игги прямо в лицо. Такое ощущение, что тело Игги стремится вырваться само из себя, горбится, сжимается и опять разрастается. Спрыгнув с ринга на пол зала, Игги опускается на четвереньки, чтобы немного размять мышцы. Прогибает спину, потом тянется позвоночником к потолку. Позвонки проступают мелкими шариками на одинаковом расстоянии друг от друга. Багровая губа Игги пульсирует. Игги похожа не на собаку, а скорее на инопланетянина, на какое-то иномирное существо, которое, не будучи человеком, пытается заставить человека думать, что оно человек. Это тело, думает Игги, такая странная штука. Она по-прежнему пытается уместить свою победу в голове. На самом деле она ведь не хотела обыгрывать Иззи, но Иззи сама не оставила себе шанса избежать проигрыша. Когда они поедут обратно в Мичиган, мать Иззи включит радио на такую громкость, что им даже не нужно будет разговаривать друг с другом. Молчат, как после развода, подумает мать Иззи. Иззи уляжется сзади, растянувшись на целых три сиденья, накроет голову полотенцем и заснет. Игги спать не будет, но будет надеяться, что Иззи под этим полотенцем исполняет свой семейный долг и запечатлевает в памяти весь турнир. Игги хочет, чтобы Иззи помнила все подробности боя и помнила даже то, что они ели на завтрак. Игги хочет, чтобы Иззи помнила, что это был ее турнир, что все это знали, что даже Игги, когда бой закончился, выкрикнула это на весь зал.
После боя Иззи торопливо выбирается на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха, не наполненного атмосферой зала. В зале ей казалось, что она дышит сплошной пылью. Иззи не из тех, кто плачет. Она выходит на улицу не поэтому.
Пытаясь прийти в себя после боя, Иззи идет мимо других складов. Вдали темнеют пустынные горы, возвышающиеся над Рино, коричневые, иссохшие от жажды. Волны уступов на их боках скорее округлые, чем угловатые. Они напоминают прибрежные камни, отшлифованные водой до гладкости. Этот проигрыш напоминает Иззи о том, как они всей семьей поехали отдыхать в Сан-Франциско, чтобы посмотреть на океан. Дорога из Дугласа, штат Мичиган, заняла очень много времени. Игги и Иззи было пять и семь лет, по детским меркам их разделяли десятилетия, но все же Иззи почему-то казалось, что Игги как будто ее в чем-то опережает. Отец Игги и мать Иззи сменяли друг друга за рулем. Четыре дня ушло у них на то, чтобы добраться до Калифорнии, и еще один – на то, чтобы добраться до океана. Въехав в городскую черту Сан-Франциско, они свернули прямиком к пляжу. Мать Иззи хотела сразу заселиться в мотель, где они планировали остановиться, и немного вздремнуть, но все воспротивились: не дури, мол, мы хотим сначала помочить ноги в холодной воде.
Одна из многих странностей Дугласа заключается в том, что он позиционирует себя как прибрежный городок. Он ютится на берегу озера Мичиган и обязан этому озеру своим существованием. Так что Игги и Иззи никак не могли понять, что их родители имели в виду, когда говорили “океан”. Другой берег озера Мичиган не виден точно так же, как с калифорнийского пляжа не видны Гавайи. Когда они ехали по Сан-Франциско, Иззи казалось невероятным, что они вообще доберутся до этого океана. Как могло что-то такое огромное, как океан, прятаться за всеми этими домами? Но вот наконец город немного поредел и уступил место пригородным особнякам. Их фургон взобрался на крутой холм, вид из окна заполнила голубизна воды, а потом они спустились через лесопарк и наконец выехали на парковку, где принесенный ветром песок засыпал толстые желтые полосы, указывающие машинам, где стоять. Иззи была еще такой маленькой, что даже в высоком детском кресле почти ничего не видела из окна. Ей приходилось запрокидывать голову и привставать, чтобы понять, что происходит снаружи. Ее мать открыла дверцу и отстегнула ремни кресла. Игги и Иззи побежали к песку, который начинался от самой парковки и круто уходил под уклон. Это была песчаная гора, и они бросились вниз, падая и опять поднимаясь, так что их спуск по дюнам был похож на кувыркание на четырех ногах: они то бежали, то скатывались, то снова бежали так быстро, как только могли, чтобы поскорее добраться до этого океана, – так быстро, как только позволяли их маленькие ноги. Родители последовали за ними, но отстали так сильно, что в памяти Иззи их все равно что не было. Приближаясь к воде, Иззи осознала, насколько океан суров. В ушах у нее зазвучал грохот волн, и, пробежав еще немного, она поняла, что эти волны гигантские. Вдали из воды вырастали огромные скалистые острова. Они были острые, зазубренные, с белыми вершинами. Края пляжа были такие же острые и зазубренные. Сама бухта тоже выглядела сурово, словно ее половина опрокинулась и выплеснулась прямо в океан, а со второй половиной в любой момент могло произойти то же самое. Пляжи Дугласа были совсем не такие. Пляжи Дугласа напоминали ванну с водой. Я росла на воде из ванны, подумала Иззи. Поверить не могу, что вялый плеск воды, на котором я росла, называют волной. Эти гигантские валы – вот что такое волны. Именно так их и рисуют. Волны на картинах похожи на калифорнийские, а волны озера Мичиган им просто подражают. Иззи подошла к самой воде и увидела пену. В тех местах, куда доходила вода, на песке оставались небольшие белые сгустки. Сюда поместились бы четыре меня, подумала Иззи, глядя, как волна поднялась и обрушилась прямо перед ней. Подбежала Игги. От бешеного восторга у нее перехватывало дыхание. Они так долго ехали в машине вместе, и вот они, две кузины, впервые видят океан. “Барашки”, – сказала Игги. А Иззи даже не знала, что пена на волнах может называться еще и так. Иззи подумала, что Игги говорит про животных, и это показалось ей полной бессмыслицей. Но позже, в мотеле “Марина”, Иззи поняла, что ее маленькая, странная, некрасивая кузина с багровой губой просто знает больше. Багровая губа наделяла ее способностью знать больше. Иззи была старше и должна была знать больше, но именно Игги тогда уже понимала, что одна вещь может быть двумя вещами одновременно.
И вот, в Рино, Иззи смотрит, как солнце садится за приглаженные горы. Я – солнце, думает Иззи, а моя кузина – животное. И всегда хотела быть животным. Во Дворце бокса Боба Игги снимает перчатки и вытирает лицо полотенцем, чтобы посмотреть последний бой первого тура. В свете флуоресцентных ламп вечернего зала обе соперницы кажутся актрисами на сцене. Их движения замедленные и гротескные. Выражения лиц – зловещие и неестественные. Когда рефери выходит на ринг, чтобы начать первый раунд, он похож на ненавистного чиновника, который произносит речь перед народом во время войны. Ни одна из участниц не удостаивает его взглядом. Участницы смотрят только друг на друга. И когда их взгляды встречаются, все свидетели в зале вбирают в себя воздух. Игги усаживается на пятки, готовясь наблюдать за матчем. Это криминальный сериал, думает Игги. В криминальном сериале обязательно должны содержаться определенные элементы. Они должны начать с тела. Потом будет загадка. Потом будет ложный след, а потом и верный. И тогда одна из них победит.