Руководители экспедиций и их подчиненные долгое время оставались в тени царя и своей основной деятельности – добычи материалов в рамках вселенского ритуала. В Протодинастический период в экспедиционных граффити, насколько мне известно, встречаются указания только на правителей. В Раннединастический период и при III династии тексты и изображения из пустынных областей упоминают либо одного царя, либо царя и нескольких сановников из его ближнего окружения, которые, возможно, были как-то связаны с организацией или проведением экспедиции. При IV династии, в эпоху строительства великих пирамид, упоминания чиновников чуть ли не полностью исчезают из рудников и каменоломен, и в центре внимания остается только фигура царя[1035]. При V династии растет число индивидуальных надписей участников экспедиций, что могло быть одним и следствий проникновения в круг чиновников все большего числа людей, не связанных с царской семьей. С правления Джедкара-Исеси в официальные экспедиционные тексты стремительно проникают упоминания руководителей экспедиций и списки основных участников, развивается тенденция отмечать новые предприятия самостоятельными текстами и изображениями. В наиболее чистом виде описанная выше эволюция проявилась на юге Синая, где государство из-за сложной логистики долгое время не имело, похоже, серьезных институциональных конкурентов в деле разработки рудников.
Первые намеки на самостоятельность должностных лиц в своих действиях за пределами Нильской долины отмечаются в письменных источниках при VI династии. Так, начальник чужеземцев Неджу и писец Анусу, уже упоминавшиеся в главе о водных ресурсах, объявили вырытые ими в Восточной пустыне колодцы своим личным достижением, что было необычно[1036]. Впоследствии представление о способности должностных лиц добиваться в дальних землях личного успеха окажется связано с идеей о возможности самостоятельного взаимодействия участников экспедиций с божественными силами Пустыни. В глобальном плане такая эволюция могла объясняться постепенным переносом на пустынные территории свойств некрополя, что отразилось в появлении в экспедиционных памятниках гробничных формул и элементов автобиографий[1037]. Напомню, однако, что все эти представления могли иметь очень древние корни, и нельзя до конца исключить, что их появление в экспедиционных текстах во второй половине Древнего царства было связано с развитием структуры надписей.
Нам не всегда известно, какое реальное наполнение имели те формальные обозначения египетских должностных лиц и рабочих, которые мы традиционно называем титулами или профессиями[1038]. Часть формальных обозначений, встречающихся на памятниках, была самовосхвалениями, временными обозначениями или определяли прижизненный или посмертный статус человека[1039]. В конце концов, после смерти экспедиционных участников их надписи в пустынях начинали выполнять роль «эпитафий», о чем их авторы вряд ли могли не думать в момент создания. Что же касается обозначений конкретных постов, – так называемых регулярных титулов[1040], – то из-за крайней малочисленности административных документов эпохи Древнего царства мы зачастую не в состоянии четко определить круг обязанностей их носителей[1041]. Можно лишь предполагать, что в течение большей части Древнего царства, пока экспедиционные тексты еще не начали приобретать характерных черт автобиографических и поминальных надписей[1042], участники предприятий за пределами долины Нила указывали в Пустыне реальные ранговые и функциональные титулы[1043], актуальные в контексте исполнявшихся в тот момент обязанностей. Однако мы не можем абсолютно надежно знать, что в первую очередь двигало конкретным участником, когда он фиксировал в далеких от дома и опасных землях свои «титулы» или «титулы» своих коллег и родственников. Это могли быть стремление указать реальный статус и функциональные обязанности, желание обозначить сферу ответственности в конкретных условиях экспедиции, продемонстрировать связи с важными институтами, органами управления или учреждениями, подчеркнуть отношения с царем или своим покровителем, указать на профессиональную преемственность. Таким образом, каждый оставленный в пустыне титул может быть объяснен только в контексте конкретного предприятия и окружающих текстов. При этом далеко не всегда известно, действительно ли упомянутый человек участвовал в экспедиции или хотя бы способствовал ее организации.
Данные о руководителях экспедиций Древнего царства весьма скудны[1044]. Но они все же позволяют говорить о некоторых тенденциях. До IV династии включительно руководство известными предприятиями, согласно сохранившимся текстам, находилось в руках людей, имевших тесные связи с царем и пользовавшихся его личным доверием – вплоть до царских сыновей и верховных сановников («визирей»). Вполне вероятно, что все они были членами царского дома и многие находились в родстве с правителем. С III династии среди формальных обозначений экспедиционных руководителей появляется привычный для более поздних времен титул «начальника отряда» (jm.j-rȝ mš' ).
Тенденция к назначению руководителями экспедиций опытных в путешествиях людей проявила себя явно во второй половине Древнего царства, когда во главе известных предприятий регулярно стали оказываться «начальники ополчения», корабельные служащие и «казначеи бога» (ḫtm.w nṯr), многие из которых бывали за пределами Нильской долины не раз и не два. Последний титул, возможно, отражал претензии царя на исключительное право разрабатывать пустынные месторождения: чиновник как бы снимал печать с кладовой бога (царя или божественного покровителя пустыни), а затем опечатывал ее вновь.
Отражением изменения подхода египетского государства к приобретению редких ресурсов может быть судьба элит, проживавших на острове Элефантина. В конце V династии столица I верхнеегипетского нома превратилась в резиденцию влиятельных чиновников, власть и богатство которых были тесно связаны с экспедиционной активностью государства. Рост значения древней контактной зоны на южном пограничье происходил, вероятно, на фоне окончания долгого периода египетского доминирования в нижненубийских землях[1045]. Сначала новым администраторам I верхнеегипетского нома не удавалось выработать общую культурную память (возможно, из-за их регулярной ротации с присылкой начальников из резиденции[1046]). Однако ко второй половине VI династии правители Элефантины смогли создать общность, заинтересованную в поддержании памяти своих лидеров. Главным из них по не совсем понятным причинам оказался Хекаиб II, живший при Пепи II и ставший со временем кем-то вроде местного «святого»[1047]. Характерно, что аналогичные процессы наблюдались и в других крупных экспедиционных центрах. К концу Древнего царства элиты в оазисе Дахла, Коптосе и Эдфу также стали выстраивать свою идентичность (и, вероятно, легитимность) вокруг культов местных правителей – Медунефера[1048], Шемаи[1049] и Иси[1050]. Что-то похожее, конечно, могло происходить и в других провинциальных центрах, но не нашло там столь же заметного монументального воплощения. Таким образом, к концу существования первого египетского централизованного государства сообщества экспедиционных участников оказались то ли богаче, то ли самостоятельнее, то ли сплоченнее большинства других местных элит.
Важное значение для формирования профессионального сообщества экспедиционных лидеров могли иметь правления Ниусерра и Джедкара-Исеси. При Ниусерра началось последовательное усиление местных элит, не связанных непосредственно с царской семьей, выразившееся, в частности, в передаче должностей по наследству. Непотизм и рост числа чиновников укрепляли контроль провинциальных администраторов над ресурсами номов и в значительнйо степени породили те центробежные тенденции в среде правящего класса, которые в конце VI династии привели к заметному ослаблению царской власти. Тогда же, при Ниусерра, возникает необходимость направлять в южные номы, обеспечивавшие большую часть притока ценного минерального сырья и экзотичных товаров, специального царского представителя. Им становится чиновник с титулом «начальник Верхнего Египта». Распространяется практика браков между мужчинами из сильных провинциальных семей и царскими дочерями[1051].
В экспедиционной сфере результаты начатых при Ниусерра изменения нашли свое отражение при Джедкара-Исеси. В это время официальные царские надписи за пределами Нильской долины начинают регулярно включать списки состава экспедиций. При том же царе организация экспедиции впервые увязывается с чудом[1052]. При нем же «казначей бога» Урджедба совершил свое легендарное путешествие в Пунт. Мы не знаем деталей этой экспедиции, но сам Урджедба, как уже отмечалось выше, стал примером для подражания для более поздних экспедиционных лидеров VI династии.
Оба царя проявляли интерес к экспедиционным центрам своего государства в Нильской долине. В Эдфу при Ниусерра был основан производственный и административный комплекс, связанный с экспедициями на рудники Восточной пустыни[1053]. При Джедкара-Исеси на острове Элефантина, судя по всему, была снесена часть более ранней жилой застройки, чтобы освободить место для мастерских, где обрабатывались поступавшие на остров экзотические материалы из Нубии[1054].
Для того чтобы гарантировать лояльность естественно разраставшейся бюрократии резиденции, в частности, требовалось бесперебойно обеспечивать сырьем статусное потребление в среде правящего класса. Политическое значение экспедиций на таком фоне должно было расти. А осуществлялись они во все более сложных условиях: постепенная аридизация североафриканского климата, долгое снижение интенсивности зимних дождей и социально-политическое развитие соседних племен, в том числе благодаря контактам с египтянами, приводили к усложнению политического ландшафта. В Нубии, где египтяне были вынуждены оставить Бухен, представители археологических культур группы С и древней Кермы создали собственные политии[1055].
Проведение экспедиций в менявшихся условиях требовало от руководителей таких предприятий специфических навыков (в том числе опыта управления людьми в условиях ограниченных ресурсов), знаний (чужих языков, традиций, природно-климатических условий, условий навигации и т. д.) и, вполне вероятно, налаженных личных контактов с правящими элитами за пределами египетской Нильской долины. При VI династии, ко времени которой относятся самые подробные сообщения об экспедициях и самые известные экспедиционные лидеры[1056], заметную роль в организации экспедиций стали играть представители провинциальных элит и администраторы в должности «начальника Верхнего Египта» (jm.j-rȝ šm'.w). Руководителями отрядов все чаще становились выходцы из пограничного I верхнеегипетского нома с титулами «начальник отряда» (jm.j-r mš' ) и «начальник чужеземцев» (jm.j-rȝ j'ȝ.w). Отныне представители правящего класса Элефантины возглавляли экспедиции не только в Нубию, но и в Пунт и даже Левант[1057]. Не исключено, что во время государственных экспедиций или помимо них такие чиновники могли использовать в обменных операциях свое личное имущество, ведя параллельную с государственной частную «торговлю»[1058].
На уровне рядовых участников экспедиций происходили похожие процессы. Постепенно выделилась и приобрела значение такая специализированная группа участников как «старатели» (smn.tjw и sr.jw [1059]), для которых работа на рудниках и в каменоломнях была, похоже, основной деятельностью. Такими же специализированными экспедиционными участниками были «чужеземцы» на египетской службе (j'ȝ.w), которые упоминались все чаще, и «охотники» (nw.w). Памятники конца Древнего царства позволяют выделять уже целые династии экспедиционных участников как среди начальников, так и управляющих в среде работников[1060]. География их известной деятельности порой выходила за одно конкретное направление и могла быть весьма обширной[1061]. Это, как отмечалось, подтверждают и данные археологии, свидетельствующие о возможных перемещениях специализированной рабочей силы на значительные расстояния[1062].