Никогда не делалось подобного со времен царя Верхнего и Нижнего Египта Снофру, правогласного. Вот прибыл я в землю эту и начал я работу в благоприятный момент, причем божественная сила царя [направляла] помыслы мои.
В свое время С. Шеннан справедливо заметил, что археологические данные позволяют судить о реальной практике, но слишком размыто свидетельствуют о существовавших институтах. Письменные источники, наоборот, ненадежно отображают реальную практику, зато повествуют об институтах и ожидаемой роли участников[919]. По сути, это разные перспективы на одну и ту же древнюю реальность. Кажется, что историкам и археологам нужно лишь найти рабочий алгоритм сведения письменных и археологических источников в непротиворечивое единство. Серьезная проблема, однако, заключается в том, что не всегда и не во всем эти разные перспективы вообще пересекаются.
Сложно сказать, действительно ли статус представителя правящего класса автоматически подразумевал грамотность[920]. Но носителями письменной культуры в III тыс. до н. э. были люди, так или иначе связанные с администрированием или государственным производством, поэтому в центре внимания письменных памятников находятся, как правило, царь, должностные элиты и связанные с ними институты. Это в полной мере касается и письменных свидетельств об экспедициях в Пустыню. По месту обнаружения их можно разделить на два типа: 1) происходящие из Нильской долины и дельты и 2) происходящие с территории за их пределами.
К первой категории относятся прежде всего автобиографии должностных лиц позднего Древнего царства. В гробнице чиновника Уны сохранились сведения о путешествиях в каменоломни Асуана, Хатнуба и Ибхат (возможно, находились в нижней части Вади эль-Аллаки). В ней же рассказывается о добыче для чиновника саркофага в каменоломнях Туры[921]. Похожий сюжет про Туру содержится в целом ряде других гробничных текстов Древнего царства. Надпись из гробницы Хену в Саккаре повествует о доставке гранитных колонн для припирамидного храма царя Униса[922]. В автобиографии правителя Элефантины Хорхуиефа сообщается об экспедиции в Пунт при Джедкара-Исеси «казначея бога» Урджедба[923], а также контактах с африканской землей Иам[924]. Надпись Пепинехета[925] содержит сведения о еще одной – на этот раз неудавшейся – экспедиции в Пунт при Пепи II. От VI династии дошли сведения о путешествиях в Библ и Пунт «казначеев бога» Чечи, Хуи[926] и Ини[927]. Тексты из гробницы писца V династии Каиапера сообщают о том, как он путешествовал на рудники Синая[928]. Надписи из гробницы Шемаи VIII династии рассказывают о работах в Вади Хаммамат[929]. В автобиографическом тексте Каиемченета сохранилось описание транспортировки сфинкса в присутствии царя Сахура[930].
В результате отождествления иногда получается выявить гробницы участников экспедиций не по текстам в некрополе, а благодаря их памятникам за пределами Нильской долины. В этом случае гробничные тексты дают дополнительную информацию о карьере чиновников. Так была идентифицирована гробница начальника экспедиции Пепи I в Вади Хаммамат – Мериптаха-Мерираанха (Нехебу)[931]. Известна и гробница его сына, который также участвовал в экспедиции в Вади Хаммамат[932]. Иунемти, погребенный в мастабе G 1111 в Гизе, возможно, бывал на Синае при Дежкара-Исеси[933]. Недавно вновь обнаружена гробница знаменитого вельможи Уны[934], а также гробница «казначея бога» Ихи, побывавшего в Вади Хаммамат при Пепи I[935].
Важные данные о добыче материалов за пределами Египта содержатся в так называемой Палермской летописи, охватывающей часть Древнего царства. В памятнике сообщается о строительстве при Снофру крупных судов из привозного дерева и прибытии 40 кораблей, груженных ценной древесиной[936]. Там же отмечено, что при Сахура с Синая были доставлены 6 тыс. мер какого-то материала – по всей видимости, меди. Кроме того, летопись содержит данные о первой известной экспедиции в Пунт и доставке оттуда при том же царе мирры, электрума и малахита[937].
Интерес представляют некоторые рельефы, сохранившиеся в долине Нила. Например, на одном из блоков, некогда украшавших восходящую дорогу пирамидного комплекса Сахура в Абусире, сохранилась сцена транспортировки пирамидиона для царской пирамиды[938], а также прибытия экспедиции из Пунта[939]. Из пирамидного комплекса Униса в Саккаре происходит уже упоминавшийся рельеф, изображающий транспортировку гранитных колонн, предназначенных для пирамидного комплекса[940]. По всей видимости, именно об этих колоннах сообщал в своей автобиографической надписи Хену[941]. Кроме того, Мериптах-Анхмерира Младший встречается, по всей видимости, среди высших сановников в припирамидном храме Пепи II[942].
Иногда случается найти и папирусы, непосредственно связанные с добычей материалов. Так, известно письмо VI династии из Саккары, где сообщается о проблемах с получением одежды для работников каменоломен в Туре[943]. Наконец, в 2017 г. в Эдфу в контексте, связанном с производственным и административным центром поздней V династии, были найдены оттиски печатей с упоминанием традиционных участников экспедиционных отрядов – «рудознатцев»[944].
Ко второй категории памятников долгое время относились только так называемые экспедиционные надписи – тексты, оставленные участниками древнеегипетских предприятий на рудниках, в каменоломнях и по путям к ним на скалах или стелах. В последние годы к ним добавились короткие, но весьма многочисленные тексты, происходящие из раскопок – оттиски печатей, папирусы, граффити на сосудах, якорях, корабельных деталях и т. д.[945] Здесь я остановлюсь именно на экспедиционных надписях, так как тексты из раскопок уже были кратко рассмотрены в соответствующей главе по археологии.
Экспедиционные надписи Древнего царства сохранились почти исключительно на скалах[946] (илл. 12 а-б). Они выбивались, вырезались или писались краской и известны из Нубии, района Элефантины, Восточной пустыни (прежде всего из Вади Хаммамат и прилегающих долин, а также из Хатнуба), Западной пустыни (памятник Хуфу 01/01 и окрестности оазисов Харга и Дахла) и Синая. Почти все задокументированные надписи сделаны на твердых породах докембрийского основания или нубийском песчанике. В Хатнубе известны тексты на травертине. Опубликованных экспедиционных надписей Древнего царства на известняках я не знаю, хотя какие-то небольшие тексты, возможно, сохранились несмотря на эрозию мягкого камня. В каменоломнях Хатнуба и Вади Хаммамат часть ранних надписей могла быть уничтожена более поздними разработками. Также следует иметь в виду, что наиболее древние разработки в Хатнубе обрушились еще в III тыс. до н. э.; возможно, под этими завалами скрываются еще не известные эпиграфические источники. По каким-то причинам, как уже отмечалось, ни одной надписи пока не обнаружено в базальтовых, песчаниковых и гипсовых каменоломнях к северу от Фаюма.
Исследователям Древнего Египта стоит помнить, что написать о чем-то, как правило, проще, чем сделать то, о чем написано. Чтобы эффективно работать с письменными источниками, желательно четко представлять, когда (время), в каких условиях (контекст), для кого (аудитория) и для чего (задача) они создавались. К экспедиционным надписям есть и другие вопросы. Например, насколько такие тексты были важны для участников экспедиций? Насколько был велик элемент случайности в их создании? Какую роль в создании новых текстов играли более старые надписи?
Возьмем, к примеру, эксплуатацию минеральных богатств Синая при царях IV династии. Правители Среднего царства считали, что основатель IV династии Снофру сделал для эксплуатации синайских рудников что-то очень важное, что по прошествии нескольких столетий стало восприниматься как некое поворотное событие в истории пребывания египтян на полуострове. Со времени Сенусерта I Снофру был обожествлен и почитался в храме в Серабит эль-Кадим[947] наряду с важнейшими божествами Пустыни – Хатхор, Сопду и Хором[948]. Участники экспедиций на Синай в это время именовали себя «теми, кто шел за Снофру»[949]. Не исключено, что официальная пропаганда того времени видела в основателе IV династии того правителя, с которого, собственно, и началась крупномасштабная разработка синайских рудников египетским государством.
Долгое время такое внимание к древнему царю объяснить было сложно. От времени самого Снофру на полуострове известны пока только два наскальных рельефа со сценами побивания врага. Однако теперь, благодаря открытиям французских археологов, мы знаем, что именно при Снофру, по всей видимости, началась работа по строительству портовой инфраструктуры в устье Вади эль-Джарф[950]. Ставка на прямое сообщение по морю должна была интенсифицировать эксплуатацию синайских рудников[951]. Можно предположить, что именно это достижение и отмечали цари раннего Среднего царства, которым пришлось налаживать морское сообщение с Синаем заново.
Порт в Вади эль-Джарф функционировал преимущественно при Хуфу, а в конце его правления был законсервирован. В эти несколько десятилетий, впрочем, его инфраструктура использовалась весьма интенсивно. Достаточно вспомнить, что на территории портового комплекса были найдены аккуратно сложенными более сотни каменных якорей. При этом на Синае, у рудников Вади Магара, пока известен всего один рельеф времени Хуфу со сценой побивания врага, что не может, конечно, соответствовать числу организованных царем экспедиций. Возникают закономерные вопросы. Почему рельеф всего один? Почему именно такой? Сколько египетских отрядов, побывавших на Синае за правление царя, скрываются за этим единственным памятником?
Сюжет рельефа явно имел магический смысл: он обозначал власть египетского царя в регионе и, возможно, был призван отвратить местных жителей от нападения на подданных царя. Порт в Вади эль-Джарф мог функционировать несколько месяцев в году, обеспечивая регулярное курсирование кораблей между берегами Суэцкого залива. Но для магического обеспечения этой рутинной деятельности одного такого «защитного» рельефа, судя по всему, было достаточно. Будто памятник «обновил» синайский монументальный ландшафт[952], актуализировал его для нового правления, а большего было и не нужно. Если так, то смысл подобных надписей и изображений мог сводиться к «опечатыванию» пустынь царским именем и символами власти, подобно тому, как опечатывали собственность[953].
Другой пример еще показательнее. При Хафра основной красноморский порт, судя по всему, уже был перенесен из Вади эль-Джарф в Айн Сохну, где был найден оттиск печати с его именем[954]. На Синае от правления этого царя надписей пока не обнаружено, хотя экспедиции там должны были работать, ведь строительство пирамид продолжалось и загрязнение медью почв в районы Гизы не сократилось[955]. Таким образом, вряд ли стоит сомневаться, что экспедиционные надписи выборочно отражали реальность даже на уровне самой базовой для современных исследователей информации – числа экспедиций.
Сопоставляя эпиграфические памятники из пустынь с данными археологии, необходимо помнить, что функции царских и частных экспедиционных надписей менялись с течением времени. При этом они всегда были в первую очередь памятными сообщениями для конкретной аудитории и только затем в какой-то степени отражением реальности. Для фиксации последней существовала не дошедшая до нас хозяйственная документация.
В Раннединастический период и раннем Древнем царстве, судя по всему, первая же надпись с именем действующего царя в конкретной местности «перепомечала» эту территорию, обновляла на ней царскую «печать» и несла ясный социальный смысл. Создание других царских памятников в том же месте с функциональной точки зрения было, по сути, уже излишним. Подробности вроде числа экспедиций или их состава в то время тоже не считались чем-то принципиально важным в контексте развития монументальных и социальных ландшафтов вблизи рудников и каменоломен.
Исключения редки, хотя встречаются с самого начала существования египетского централизованного государства. Уже во времена царя Дена к официальным царским рельефам стали время от времени добавлять изображения, имена и титулы должностных лиц[956], а со времен Джосера в Вади Магара уже отмечены самостоятельные надписи членов руководящего состава экспедиций[957]. При Хуфу такие надписи становятся частью монументального ландшафта Западной пустыни в районе оазиса Дахла[958]. К началу V династии частные надписи начинают дополнять царские имена и формировать новый – горизонтальный – пласт социально значимой информации в ландшафтах Вади Хаммамат и окрестных долин[959].
Важнейшая инновация – точная датировка. Она впервые появляется в двух текстах времени Хуфу, найденных вблизи оазиса Дахла[960]. Добавление датировки позволило отделить одну экспедицию года после 12-го счета скота от другого подобного мероприятия, состоявшегося в год после 13-го счета скота. Это новшество могло быть инициативой конкретных экспедиционных начальников, которые ставили лагерь в одном месте несколько раз подряд. На другие месторождения и пути к ним оно тогда не распространилось.
В официальных экспедиционных надписях датировки и списки участников экспедиций стали регулярно добавляться к формальной царской части при Джедкара-Исеси в конце V династии. Сначала это происходит на Синае[961], а с началом VI династии – в Хатнубе и Вади Хаммамат[962]. На других рудниках и в каменоломнях, а также на путях к ним таких крупных надписей не найдено, там монументальный ландшафт продолжали формировать небольшие частные тексты и изображения.
Таким образом, только с конца V династии исследователи могут, наконец, вполне надежно отделять одну государственную экспедицию от другой и более или менее обоснованно их подсчитывать. Появление датировок тут же запустило процесс более регулярного создания экспедиционных текстов[963]. Следующему отряду, вероятно, уже было трудно довольствоваться существующей надписью, ведь она, в отличие от простой царской титулатуры или сцены побивания врага, из-за дополнительных подробностей переставала отражать актуальную реальность. Если добавить к этому конкуренцию между должностными лицами из разраставшегося бюрократического аппарата и постепенное проникновение в экспедиционные тексты элементов гробничных надписей для сохранения памяти о конкретных людях, то становится очевидным, что число текстов должно было быстро возрасти, наполнив социальной пространство Пустыни множеством новых «голосов».
При VI династии и затем во времена Среднего царства количество точно датированных экспедиционных текстов быстро растет. Многими авторами это считалось и продолжает считается свидетельством интенсификации добычи сырья. До Джедкара-Исеси на одно правление в среднем приходилось чуть менее двух известных экспедиций за пределы Нильской долины, с Джедкара-Исеси – шесть экспедиций. При XI–XII династиях на одно царствование в среднем приходилось уже больше 10 задокументированных экспедиций[964]. Конечно, при Аменемхете III за пределы Нильской долины государственные отряды действительно могли отправлять чаще, чем при Хуфу (42 задокументированных предприятия против 4–5), но отражает ли эта 10-кратная разница в числе известных экспедиций реальную разницу в регулярности и объемах эксплуатации природных ресурсов?
Кажется, что объяснение такого впечатляющего роста данных о конкретных предприятиях должно быть комплексным. Это и увеличение численности населения, и развитие административного аппарата, и вероятный рост потребностей государства в ресурсах. Но резкий трехкратный скачок в числе задокументированных экспедиций при Джедкара-Исеси без учета культурного фактора объяснить вряд ли получится[965]. Мне представляется логичным хотя бы частично увязать этот скачок с происходившими при царе изменениями, которые, как считается, преобразовали состав правящего класса и в перспективе сделали его более независимым от царя и центральной администрации[966]. В систему государственного управления стали регулярно попадать люди, никак не связанные с царской семьей[967]. Это должно было повысить роль патримониальной бюрократии в государстве. Стараясь, быть может, предупредить чрезмерное усиление независимости правящего класса южных номов, Джедкара-Исеси назначил своего представителя – визиря – в 9-й верхнеегипетский ном со столицей в Ахмиме, а также разместил дополнительных представителей в наиболее важных и богатых областях Верхнего и Среднего Египта[968].
С правления Джедкара-Исеси начинается стремительный рост числа крупных и качественно сделанных гробниц чиновников, некоторые из которых даже стали включать в свою архитектуру и оформление элементы царских погребальных комплексов. Тогда же начинает широко распространяться происходившее из царской среды представление о том, что после смерти умершего ждет судьба Осириса.
В глобальном плане время правления Джедкара-Исеси должно было выпасть на завершение очередного этапа раннего бронзового века (РБ III). На Ближнем Востоке переход от РБ III к РБ IV около середины XXIV в. до н. э. сопровождался упадком городов и обращением значительной части населения к кочевому образу жизни[969]. Это происходило на фоне начавшегося нового глобального похолодания, которое в Нильской долине вело к снижению объема ежегодных паводков и наступлению на хозяйственные земли пустынных дюн[970]. Именно с правления Джедкара-Исеси начинается, судя по всему, постепенный, но неуклонный упадок египетского государства эпохи Древнего царства.
Наметившиеся тенденции будто раскрепостили представителей менявшегося правящего класса, заставили их по-новому оценить вклад бюрократических институтов в функционирование государства, где до этого, по всей видимости, абсолютно доминировали институты царской власти и царской семьи. Все это неизбежно должно было подстегнуть темпы социализации пустынных ландшафтов в горизонтальном измерении. Неслучайно в успехе реализации заданий центральной администрации, в том числе за пределами Нильской долины, должностные лица стали постепенно отмечать свой личный вклад[971]. Итак, с Джедкара-Исеси количество данных об активности египтян за пределами Нильской долины начинает быстро расти, что вовсе не означает реального пропорционального увеличения объемов такой деятельности.
Все обобщающие монографии, посвященные древнеегипетским экспедициям за пределы Нильской долины в III тыс. до н. э., подразумевают необходимость выделения отдельных мероприятий[972]. Я в свое время писал о комплексах надписей и оговаривал, что они, вероятно, не всегда соответствуют отдельным экспедициям, поскольку обозначают лишь группы тесно связанных текстов[973]. Но стоит признать, что это не сильно поменяло суть дела.
Систематизация – первый этап работы с любым массовым источником. Но если в случае с текстами Среднего царства распределение надписей по отдельным царствованиям, а часто и по отдельным экспедициям, довольно надежно благодаря часто встречающимся датировкам, то с источниками Древнего царства все, увы, сложнее. В большинстве случаев у нас есть один текст с датировкой с точностью хотя бы до царствования (с Джедкара-Исеси – часто с точностью до года), к которому через систему косвенных связей и допущений привязываются еще несколько надписей без датировок. Самые распространенные из этих допущений кочуют из работы в работу со времен неопубликованной, но широко цитируемой диссертации Р. Гундлаха о проблеме датировки текстов из Вади Хаммамат[974]. Их можно проиллюстрировать следующими примерами:
1) если в районе есть датированный текст времени какого-то царя VI династии, то близлежащие надписи, подходящие по эпиграфическим характеристикам под тексты VI династии, осторожно приписываются к этому же правлению или даже этой же экспедиции;
2) тексты в одном месте с одинаковыми именами и титулами хотя бы одного участника предположительно приписываются к одному предприятию;
3) тексты в одном месте с одним царским именем также приписываются предположительно к одному предприятию.
В целом, учитывая традиционный недостаток данных, такие допущения могут казаться приемлемыми. Но на деле они могут приводить к существенному искажению данных о составе конкретных предприятий. Связь между отдельными текстами, которая кажется хронологической, в действительности может оказаться пространственной, когда участников привлекал один и тот же участок скалы или камень, или социальной, когда участники оставляли свои тексты рядом с надписями знакомых или значимых для них людей. В результате в одной группе надписей могут оказаться собраны данные о составе сразу нескольких экспедиций. Одновременно всегда существует вероятность, что надписи участников одной экспедиции, найденные в разных местах (например, по пути следования), будут отнесены к разным группам текстов.
Последняя проблема, о которой стоит сказать, – это численность государственных экспедиций. Выше уже отмечалось, что ни на рудниках, ни в каменоломнях археологам пока не удалось обнаружить жилой инфраструктуры, которая могла бы соответствовать отрядам численностью более нескольких десятков или сотен человек. Поэтому сохранившиеся в письменных источниках данные об экспедициях Древнего царства в тысячу человек и более кажутся слишком завышенными (табл. 1). Нельзя исключать, конечно, традиционной тяги египетских должностных лиц к преувеличениям. Но другим разумным объяснением кажется то, что в общую численность экспедиций могли включать всевозможные вспомогательные подразделения, которые не находились постоянно в пустыне, – транспортные отряды, персонал караванов снабжения и пр.