Беджа беспокойны и агрессивны. На заре ислама и даже прежде беджа совершали набеги на восточный берег Верхнего Египта и разрушили там множество деревень. Фараоны Египта организовали против них несколько походов, но подписали (в итоге) с ними соглашения, ибо нуждались в их рудниках.

Данная книга посвящена ресурсам ныне пустынных областей Египта и их эксплуатации в эпоху Древнего царства. Конечно, для египетского территориального государства население пустынь и их труд тоже были ресурсом, но эта тема настолько сложна и многообразна, что требует отдельной монографии[621]. Ниже я лишь обозначу некоторые ключевые моменты, без которых в настоящей работе не обойтись.

В литературе часто можно встретить мнение, что древние египтяне относились к жителям пустынь по меньшей мере настороженно, а то и попросту враждебно. Эта традиция берет свое начало во временах становления египтологии как науки, вобрав в себя, вероятно, не только анализ собственно древнеегипетских текстов, но и личный опыт взаимодействия с пустынями первых египтологов[622]. Некоторые из них, как, например, К. Р. Лепсиус и его коллеги, сталкивались за пределами долины Нила с вооруженными нападениями, подвергались смертельному риску из-за природных катаклизмов, диких животных, ненадежности проводников и недостатка воды[623]. Оседлый образ жизни и города часто воспринимаются носителями европейской культуры как норма цивилизованного бытия, в то время как кочевники-скотоводы олицетворяют чуждый и опасный мир. Доступные нам древнеегипетские письменные источники рисуют, в целом, похожую картину.

За пределами изобразительной традиции мотив бесконечного противостояния египетского государства окружающим кочевым обществам впервые в пространном виде доходит до нас от эпохи Первого переходного периода. В поучении своему сыну Мерикара неизвестный царь гераклеополитской династии сообщает: «Ведь сказано об (азиатских) лучниках еще и так: воистину, мерзкий азиат – это (воплощение) тягот места, в котором он пребывает, страдая от того, что вода труднодоступна, а деревья многочисленны. Пути там тягостны из-за гор, но он не сидит на одном месте; [(нужда в) пропитании влечет] его ноги прочь, и он сражается со времени Хора. Не разгромить ему (нас), но и его не разгромить: он не объявляет день (битвы) точно вор, отгоняемый стражей»[624]. Подобный нарратив, конечно, складывался с глубокой древности, с первых наскальных изображений, иллюстрирующих победу египетских правителей над жителями хасет. Но как любой образ реальности, направленный на пропаганду, он сильно упрощен и обходит другой важный аспект взаимодействия египетского территориального государства и населения Нильской долины с кочевым миром. Это аспект сотрудничества, который так просто и четко выразил Эль-Макризи в цитате, приведенной в эпиграфе к данной главе.

Минеральные богатства пустынь, проходившие там караванные пути и пастбища на окраинах долины традиционно манили к себе оседлых жителей территориальных держав что в нижнем (Египет), что в среднем (Куш) течениях Нила. Это предопределило постоянное стремление жителей небольших египетских поселений, городских центров[625] и номов на локальном уровне и централизованного государства на глобальном уровне осваивать пустынную периферию и распространять на нее свою власть. Или хотя бы перенаправлять пустынные ресурсы в подконтрольные себе цепочки обмена, блокируя, таким образом, возможность перемещения товаров между глубинными районами Африки и Восточным Средиземноморьем в обход Нильской долины[626]. Не исключено, что эти продиктованные географией, геологией и экологией экспансионистские устремления отличают нильские цивилизации от некоторых других оседлых обществ, взаимодействовавших с кочевниками. Например, от Китая, государства которого, принимая во внимание ограниченные ресурсы евразийских степей, долгое время выстраивали свои взаимоотношения с кочевыми народами Центральной Азии преимущественно от обороны[627].

С древнейших времен кочевые группы Северной Африки и Синая выступали передаточными звеньями между отдаленными регионами с оседлым населением, способствуя распространению идей, материалов и технологий, в частности металлургии[628]. Вероятно, именно благодаря посреднической торговле в среде скотоводов в додинастический и раннединастический Египет попадали такие редкие материалы как лазурит, серебро и обсидиан. После установления прямых морских контактов египетского государства сначала с Библом[629], а затем с Синаем и Пунтом, кочевники Восточной пустыни должны были утратить свое влияние как межрегиональных посредников. Но и затем они продолжали поставлять в Долину продукты скотоводства, минералы (как, например, галенит[630]), возможно, древесный уголь и другие ценности. В периоды децентрализации власти в Нильской долине кочевники вполне могли восстанавливать свою роль торговых посредников. В Западной пустыне межрегиональная торговля долгое время могла находиться в руках представителей культуры Шейх Муфхтах, ареал распространения которой покрывал сотни километров от оазиса Фарафра на севере до района III нильского порога на юге[631]. К концу Древнего царства – началу Первого переходного периода, – возможно, в результате аккультурации, – они исчезают из археологической летописи[632]. К тому же времени относится создание основных станций на пути Абу Баллас, который должен был обеспечить прямой доступ египтян или их агентов из числа скотоводов на юг, в зону Сахеля (илл. 1).

Проникновение египтян на соседние с Нилом территории облегчалось небольшой плотностью кочевого населения. После установления современного гипераридного климата численность кочевников, согласно современным подсчетам, могла стабилизироваться на уровне примерно в 50 тыс. человек[633], что совсем немного в сравнении с более чем миллионом людей, проживавшим, как считается, в эпоху Древнего царства в египетской Нильской долине, Дельте и Фаюме[634]. Небольшая численность кочевых групп и малая плотность населения ныне пустынных областей должны были затруднять политическое объединение скотоводов Северо-Восточной Сахары. Это отличает их, например, от кочевых народов евразийских степей, живших в более благоприятных условиях и регулярно создававших крупные государства.

Пустыня и Сахель (илл. 9б) с их ограниченными растительными и водными ресурсами подходили преимущественно для выращивания коз, овец и крупного рогатого скота (илл. 11б-в). В III тыс. до н. э., по мере аридизации климата, более приспособленный к суровым условиям пустынь мелкий рогатый скот постепенно вытеснил в хозяйстве скотоводов быков и коров. Последних, по всей видимости, продолжали держать только группы, выпасавшие свои стада на окраинах Нильской долины и дельты или в зоне Сахеля на юге. В условиях, когда и без того угнетенный растительный покров подвергался регулярному антропогенному воздействую, перевыпас мог привести к необратимым изменениям и наступлению пустыни. Из-за этого стада древних скотоводов на территории современного Египта все историческое время вряд ли были велики.

В литературе продолжается давняя дискуссия о терминологии, применимой к описанию образа жизни и хозяйства скотоводов и кочевников[635]. Основная сложность здесь состоит в разнообразии природных и культурных ландшафтов, населенных такими группами. Оно определяет широкую вариативность специфических хозяйственных практик и, соответственно, большое число выделяемых видов и подвидов скотоводства. Еще труднее, чем классифицировать хозяйственные практики, бывает соотнести принятую терминологию с имеющимися разрозненными археологическими, письменными, изобразительными и палеоклиматическими свидетельствами. Поскольку погружение читателей в эту проблематику слишком далеко уведет нас от темы настоящей работы[636], я ограничусь лишь краткой констатацией: в III тыс. до н. э. на окружающих Нильскую долину территориях должно было существовать как отгонное (с сезонными перемещениями), так и кочевое (с постоянными перемещениями) скотоводство. В египтологической литературе представителей обоих этих типов скотоводства традиционно называют кочевниками.

Согласно А. М. Хазанову, кочевое скотоводство можно определить как особый вид производящей экономики, при котором преобладающим занятием является экстенсивное подвижное скотоводство, а большая часть населения вовлечена в периодические перекочевки[637]. Он же выделяет некоторые ключевые особенности передвижений скотоводов Северной Африки. Во-первых, они регулярно перемещаются к земледельческим районам. Во-вторых, у них менее стабильные и менее регулярные маршруты перекочевок, чем, например, у скотоводов евразийских степей. Это прямое следствие очень нерегулярного распределения осадков. По сути, кочевники Сахары постоянно следуют за дождем. Наибольшая стабильность перекочевок наблюдается у скотоводов, живущих к северу от Сахары (применительно к Древнему Египту – у так называемых «ливийцев» и части «азиатов»)[638]. При обилии осадков скотоводы могли временно переходить к большей оседлости и даже заниматься примитивным сельским хозяйством, а в случае продолжительных засух – устремляться в более влажные районы, в том числе в долину Нила, дельту или оазисы Западной пустыни[639]. В западной дельте, Среднем Египте и Фаюме пастбища были привычной частью культурного ландшафта, а стада составляли важнейшую часть богатства провинциального правящего класса. В целом, роль скотоводства и кочевников в экономике и истории Древнего царства может быть пока недооценена[640].

Выше уже отмечалось, что на юге египетской зоны влияния хрупкие аридные экосистемы поддерживали преимущественно летние муссоны, а на большей части египетских пустынь – зимние воздушные массы из Средиземноморья. Как было показано в Главе 4, во времена Древнего царства наиболее благоприятные условия за пределами Нильской долины наблюдались, по всей видимости, при IV династии. Примерно с 2500 г. до н. э. начался долговременный тренд на сокращение зимних осадков. Некоторая стабилизация могла наблюдаться во второй половине V династии, после чего иссушение продолжилось. Своего пика неблагоприятные условия могли достичь к концу первой половины XXIII в. до н. э.[641] (рис. 2). На период между правлениями Пепи I и Пепи II включительно приходятся наиболее подробные описания конфликтов в Восточной и Западной пустынях, Южной Палестине и, возможно, на Синае, сохранившиеся благодаря жизнеописаниям Уны[642], Хорхуиефа[643], Пепинехета (Хекаиба)[644] и др. Распространение таких сюжетов могло иметь чисто культурные причины, но нельзя исключать и их связи с сокращением осадков, которое выталкивало кочевое население из засушливых регионов. Кратковременный рост количества осадков наблюдался только в самом конце Древнего царства, а в начале Первого переходного периода иссушение продолжилось.

В египетских текстах эпохи Древнего царства встречается множество отсылок к обитателям ныне пустынных областей. Часто это общие обозначения, такие как «пребывающие на песке», «лучники», «жители хасет» или псевдоэтнонимы. Судя по всему, ареалы распространения родственных кочевых групп обычно совпадали с границами регионов с однотипными экологическими условиями (илл. 1)[645]. Север Восточной пустыни, Синайский полуостров и Ханаан традиционно занимали семитские племена. Для их обозначения египтяне использовали такие этнонимы как 'ȝm.w, zṯty.w, rṯnwy.w и fnḫw.w. В египтологии их часто обобщенно переводят как «азиаты». Отдельным регионом был Атбаи – Восточная пустыня в Египте и Судане вплоть до реки Атбара. Большое значение в жизни населения Атбаи должны были иметь Красноморские горы. Эти пространства заселяли скотоводы, именуемые в египетских источниках Древнего царства как mḏȝ.y (меджаи) и jwn.tjw (иунтиу). Последний термин, по всей видимости, использовался очень широко для обозначения кочевников Восточной пустыни и западной части Синая[646]. Между Нилом, Атбарой, Голубым Нилом и предгорьями Эфиопии жили скотоводы Бутаны. Сегодня эта область приходится на северную окраину зоны Сахеля. Ее обитатели могли быть посредниками в поставке на север экзотических африканских ценностей, но египтянам, возможно, они известны не были. К западу от Нила зона Сахеля была занята скотоводами Дарфура, Кордофана и Байюды. Контакты египтян с этими районами под большим вопросом, хотя есть мнение, что путь Абу Баллас мог достигать Дарфура. Здесь же, в зоне Сахеля, некоторые исследователи помещают «страну» Иам[647].

Нубийскую долину Нила населяли nḥsy.w (нехсиу) и tȝ-ztjy.w (та-сетиу), которых часто переводят как «нубийцы». Начавшийся в середине III тыс. до н. э. долговременный тренд на снижение зимних осадков, совпавший с ослаблением летних муссонных дождей[648], мог стимулировать проникновение в Нижнюю Нубию скотоводов археологической культуры группы C. Именно с ними, как правило, связывают формирование ранних нубийских политий, упоминаемых в египетских источниках – Вавата, Ирчет и Сачу. Они могли занять три наиболее плодородных региона Нижней Нубии близ Дакки, Анибы и Фараса[649]. В конце Древнего царства эти политические образования были важными контрагентами, союзниками и одновременно соперниками египтян в Нижней Нубии. Верхнюю Нубию контролировали представители археологической культуры Керма, которые создадут около 2000 г. до н. э. государство Куш.

Между оазисами Западной пустыни в эпоху Древнего царства кочевали представители культуры Шейх Муфтах (ок. 3000–2200 гг. до н. э.). А последний крупный экологический регион – побережье Средиземного моря и плато Мармарика к западу от Нильской дельты – был занят племенами «ливийев» (ṯḥnwy.w и ṯmḥy.w). Каждый из обозначенных регионов имел отличные от других ресурсы, климат и географию. Соответственно, можно предположить, что в каждом из них наблюдалась собственная динамика развития кочевых сообществ, влиявшая на формы и интенсивность их взаимодействия с нильскими цивилизациями[650].

Царская идеология эпохи Древнего царства не подразумевала, по всей видимости, существования каких-либо государств или племен, независимых от власти египетского монарха. Царь выступал для населения хасет аналогом солнечного божества, а местные боги могли восприниматься как проявления богов египетских. Чужеземные властители считались формально кем-то вроде египетских должностных лиц, а внешних войн для царя и его сановников не существовало: все вооруженные конфликты считались просто подавлением «бунтов»[651]. Совокупность чужеземцев, подчиненных, пусть даже ритуально, египетскому правителю, обозначалась термином «девять луков» (psḏ.t-pḏ.wt)[652].

«Азиаты», «ливийцы» и «нубийцы» – это современные египтологические конструкты, которые на самом общем уровне отражают древнеегипетскую классификацию окружающих народов, но, конечно, вряд ли соответствуют самоидентификации кочевников, о которой мы, к сожалению, почти ничего не знаем. Письменные и изобразительные свидетельства покрывают лишь взаимоотношения скотоводов с египетским государством, поэтому об их собственной истории и проходивших в их среде социальных, экономических и культурных процессах мы также практически не осведомлены. Свои выводы ученые вынуждены строить на редких изображениях, египетской терминологии и развитии материальной культуры. О взаимодействии кочевников не с государствами, а непосредственно с населением Нильской долины и дельты исследователи судят преимущественно по археологическим данным.

Даже в зоне Сахеля кочевое хозяйство не способно обеспечить автаркии[653]. Скудность водных и растительных ресурсов, неустойчивость экологии аридных зон, потребность в продуктах сельского хозяйства и предметах статусного потребления – все это неизбежно ставило Нильскую долину, дельту и оазисы Западной пустыни в центр внимания соседних кочевых племен. Если будет уместно такое сравнение, то Египет и Куш, имевшие значительно больший демографический, политический и экономический вес, были чем-то вроде «звезд» в двойной системе Нильской долины, притягивая или изменяя своей гравитацией историческое движение окружающих скотоводческих групп. Чтобы избежать при этом традиционной «нилоцентричности», свойственной нашей науке, следует помнить, что основой экономики, культуры и социальных отношений кочевых групп на протяжении тысячелетий всегда оставались именно пустынные ландшафты, ресурсы и образ жизни (илл. 1). Постколониальный поворот в изучении окружающих Нильскую долину территорий, наложившийся на проблематику контекстуального этапа развития египетской археологии, породил заметное внимание к субъектности кочевников в их взаимоотношениях с оседлыми цивилизациями Египта и Куша. Многие современные исследователи стремятся уточнить сферы и интенсивность взаимодействий кочевых и оседлых сообществ, используя антропологическую теорию[654].

Преодолеть нестабильность своей экономики кочевники могли тремя способами: заниматься хотя бы в ограниченном масштабе сельским хозяйством, приобретать необходимые продукты в соседних оседлых обществах за счет наложения дани, торговли (обмена) или набегов[655] и, наконец, осесть и хотя бы на время влиться в состав древнеегипетского общества. О наличии зачатков земледелия у древних скотоводов, живших на территории современного Египта, свидетельствуют данные археологии, в частности, следы террасного земледелия, но вопрос этот изучен еще очень слабо[656]. Примеров взимания кочевниками III тыс. до н. э. дани с оседлого населения Нильской долины, дельты или оазисов мне не известно. Появиться таким свидетельствам практически неоткуда: в египетских эпиграфических источниках и литературной традиции подобным упоминаниям было не место, хозяйственная документация сохранилась очень фрагментарно[657], а при исследовании материальной культуры отделить дань от дипломатических даров, товаров или добычи очень сложно. Обратимся поэтому к расселению, обмену и военным столкновениям.

Известно, что чужеземцы поступали на египетскую службу, даже в храмы при царских пирамидах[658], и становились наемниками. Кроме этого, они могли поставлять египтянам скот, минералы и другие дары пустынь, наниматься на сезонные работы, оказывать услуги по обеспечению и охране караванов или трудиться в качестве проводников, рудознатцев, охотников и пр.[659] Судя по всему, почти все кочевники, жившие неподалеку от оазисов, Нильской долины и дельты, имели среди оседлого населения свои «диаспоры». Многие из этих переселенцев могли оказаться вблизи Нила в годы засух, в результате политических решений или насильственного перемещения.

Иногда связь кочевников с оседлым населением могла быть весьма тесной, особенно у тех групп, которые практиковали отгонное скотоводство и регулярно возвращались в Долину или Дельту. Там они искали не только воду и траву, но также отходы сельскохозяйственного производства для корма животным и рынки для сбыта своей продукции. Не исключено, например, что в специализированное животноводческое хозяйство Древнего царства в Ком эль-Хисне часть животных поступала от кочевников[660]. Помимо реализации скота и продуктов животноводства, сезонные перемещения на границы хасет должны были способствовать регулярному притоку в Египте собранных или приобретенных кочевниками минеральных богатств и других ценностей (благовоний, шкур диких животных, трав и т. д.)[661].

Осваивать пограничные пустынные области в качестве скотоводов, охотников и собирателей могли, видимо, и сами египтяне (илл. 11б-в). Известный пример – это упоминание среди земледельцев, мастеров и рыболовов одного из поселений IV династии близ Гебелейна двух мужчин с египетскими именами, но учтенные в списках как ḥr.jw-š'y («пребывающие на песке»). Обычно этот термин использовался для обозначения кочевников Восточной пустыни и Синая[662]. Если это действительно были египтяне, а папирусы из Гебелейна зафиксировали состав стандартного верхнеегипетского поселения середины III тыс. до н. э., то данное указание подкрепляет гипотезу о том, что при определенных условиях – например, при плохих урожаях, повышении государственных податей и повинностей или росте продуктивности пустынных окраин в результате увеличения зимних осадков[663] – часть населения долины могла переходить к более мобильному образу жизни, переориентируясь на экономическое освоение ближней Пустыни. Конечно, аргумент не будет иметь значения, если в документации были учтены ассимилировавшиеся и принявшие египетские имена кочевники. Но даже в этом случае необходимо будет признать, что присутствие в египетских поселениях людей, занятых освоением ресурсов пустынь, не было чем-то необычным. В Первый переходный период и позднее для обозначения части таких людей в употребление вошел термин сехетиу (sḫ.tjw, «(люди) зарослей/промысловики»). Они проявляли себя и как охотники-собиратели, и как участники государственных экспедиций на Синай[664].

Набеги, в целом, решали те же задачи, что и обмен, но только другими средствами. Неблагоприятные экологические изменения, особенно после длительных периодов стабильности, могли способствовать активизации набегов, но обычно у нападений, помимо экономических, всегда были социальные и политические причины. Кроме того, набеги были способом вести ассиметричную войну в условиях кратного неравенства сил[665]. Египтяне опасались столкновений с кочевниками, но в стратегическом плане, видимо, не считали их очень серьезной проблемой из-за ограниченности возможностей противника: «Не тревожься из-за него; азиат – это крокодил на его отмели: он может цапнуть на прибрежной тропе, но не поживиться ему в окрестностях многолюдного города»[666], – говорится в «Поучении Мерикара». Впрочем, Ф. Хассан допускал, что на рубеже IV–III тыс. до н. э. необходимость защиты от набегов скотоводов могла стать одним из факторов, способствовавших формированию древнеегипетского государства[667].

Кажется логичным, что египетские администраторы использовали навыки и опыт чужеземцев в военном деле, перемещении по пустыням и поиске скрытых там минеральных ресурсов. Европейские и египетские путешественники XIX – начала XX в. неоднократно отмечали, что без опытных проводников из кочевников многодневное путешествие по пустыне было фактически невозможно[668]. В Древнем царстве ситуация могла быть схожей, хотя жители Долины и Дельты тогда, вероятно, знали пустыню все же лучше, чем их потомки Нового и Новейшего времени. Последнее предположение базируется на гипотезе о том, что в III тыс. до н. э. степень специализации значительной части египетского населения была ниже, а климатические условия оставались более благоприятными для освоения окружающих областей и смены хозяйственных стратегий в случае необходимости.

Как бы там ни было, поиск чужеземцев в составе царских экспедиций кажется логичным. Задача эта, однако, не простая. Судя по всему, в Древнем царстве чужеземцы за редким исключением не достигали высокого социального статуса и важных должностей, оставаясь в целом на периферии египетского общества[669]. Это ограничивало их попадание в письменные источники и тем более в экспедиционные надписи, которые долгое время фиксировали только руководящий состав предприятий и до Джедкара-Исеси, как правило, вообще не сообщали подробностей о рядовых участниках. Традиционно чужеземцев видят в «(людях), говорящих на другом языке» (j ̒ȝ.w)[670], которые становятся важными участниками египетских экспедиций за пределы Нильской долины во второй половине Древнего царства. Нередко указывается, что под «рудознатцами» (smn.tjw) также следует понимать опытных в поиске минеральных богатств чужеземцев – выходцев из Восточной пустыни[671]. При царе Ити в Вади Хаммамат упоминаются 200 людей-rtn, которые, возможно, были выходцами из азиатской страны Речену[672]. Она хорошо известна по надписям Среднего царства, но впервые упоминается в египетских источниках, быть может, еще при Пепи II[673]. В самом конце Древнего царства в надписях из Вади Хаммамат фигурируют некие «нечистые/презренные» (bw.tjw), которые также могли быть чужеземцами[674]. На рельефе времени Сахура, изображающем возвращение в Египет экспедиции из Пунта, можно видеть пунтийских мужчин, женщин и детей, приветствующих египетского царя[675]. Вполне возможно, что часть этих людей предполагалось привлекать затем к экспедиционной деятельности государства в качестве проводников или переводчиков.

Завершить этот краткий обзор мне бы хотелось еще одним экскурсом в современность. Для попытки восстановления древнего контекста известных памятников знакомство с еще одним контекстом, сложившемся в тех же ландшафтах, но в другое время, может быть полезным. Надо признать, что репутация кочевников как опасных и непредсказуемых «дикарей» глубоко укоренилась в сознании египетского оседлого населения. Уже в наши дни, ведя опросы местных жителей в районе деревни Гебель эль-Нур в Среднем Египте, мне неоднократно приходилось слышать от местных земледельцев (феллахов) нелестные отзывы о представителях племени ма'аза. Эти бедуины до сих пор пользуются дурной славой, хотя в Среднем Египте они давно осели и перестали кочевать. По мнению крестьян, вплоть до недавнего времени ма'аза продолжали промышлять незаконными операциями, в том числе якобы торговлей оружием и наркотиками. Частично такое отношение, возможно, объясняется малым количеством личных связей между семьями скотоводов и феллахов.

В зоне Сахеля в современном Судане, где в силу климатических и географических условий связи между оседлым и кочевым населением более развиты, отношения между представителями различных типов экономики (пасторализма, агропасторализма и оседлости) заметно менее антагонистичны[676]. У меня неоднократно был шанс наблюдать общие празднества в районе Мероэ и Гебель Баркала, на которые собирались как представители кочевых групп из регионов Бутаны и Байюды, так и оседлые земледельцы, мастера и служащие. Дружелюбие на этих встречах совершенно явно подкреплялось общими ценностями и близкими родственными связями. В районе Гебель Баркала из уст земледельцев и жителей города Каримы мне приходилось слышать снисходительные отзывы о кочевниках племени абабда как людях необязательных и импульсивных, а также не проявляющих большого интереса к обучению. Но даже такое восприятие соседей было гораздо более приязненным, чем то, что доводилось слышать о репутации ма'аза от феллахов Гебель эль-Нура.

Сегодня представители племени ма'аза осели в деревне Саннур в 3,5 км к северу от Гебель эль-Нура, в устье Вади Саннур – традиционного пути своих сезонных перекочевок. В этом районе Среднего Египта, недалеко от Бени Суэфа, ма'аза прежде выходили к Нилу с верблюдами и мелким рогатым скотом. Еще в первой половине XX в. бедуины переправлялись через Нил, чтобы выпасать в засушливые годы верблюдов на пастбищах между Нильской долиной и Фаюмом[677]. В это время происходил традиционный обмен товарами: бедуины продавали продукты скотоводства, лекарственные растения и минералы, а также другие редкости из Восточной пустыни, покупая предметы промышленного производства и сельскохозяйственную продукцию.

Во время перекочевок к долине Нила бедуины с охотой нанимались на поденные или сезонные работы, предлагаемые оседлым населением. Кроме того, представители племени ма'аза были заняты в добывающей промышленности и на государственных инфраструктурных проектах, реализовывавшихся в интересах оседлого населения Долины: они охраняли нефтяные разработки, обслуживали железные дороги, строили шоссе и работали на рудниках. В это время их старики, жены и дети оставались в пустыне с семейными стадами[678].

В районе Мероэ в Судане обычным делом являются браки между кочевниками и жителями деревень. Это имеет конкретный экономический смысл, так как позволяет кочевникам законно и без конфликтов оставлять свои стада на пастбищах вблизи Долины, а оседлому населению дает упрощенный доступ к продуктам животноводства и некоторым продуктам пустыни[679]. Иногда оседлые жители уходят вместе с кочевниками на промыслы вроде поиска рассыпного золота. Так поступили, в частности, несколько рабочих, которых мы обычно нанимали для поденных работ на раскопе.

Современная зона летних муссонных дождей, как уже отмечалось, начинается южнее 18˚ с. ш. Это северная окраина так называемого острова Мероэ – обширного и весьма плодородного региона, который стал экономической основной Кушитского государства на завершающем этапе его развития (мероитский хартленд). С запада он был ограничен Нильской долиной от Хартума до Атбары, с севера и востока – рекой Атбара до Эфиопии, с юга – эфиопскими предгорьями от реки Атбара до Голубого Нила и Голубыми Нилом от Эфиопии до Хартума. Современный уровень осадков на территории острова Мероэ варьируется от 100–150 мм на севере до 500–600 и даже 900 мм на юге[680]. Здесь богатые аллювием пойма и острова, пригодные для земледелия и скотоводства[681], дополнялись почвами вади, которые – благодаря летним сезонным дождям – тоже позволяли заниматься сельским хозяйством и скотоводством[682]. Далее на восток начинались обширные земли, пригодные для кочевого скотоводства – Бутана[683]. Климат острова Мероэ позволял поддерживать относительно высокую плотность населения и в Нильской долине, и на значительном удалении от нее. Мероитские цари прекрасно понимали специфику культурного ландшафта своего государства и стремились контролировать устья и русла всех важнейших вади с их водными, растительными и человеческими (трудовыми) ресурсами[684].

В древности все изогиеты, связанные с муссонами, были смещены к северу от тех широт, где проходят сегодня[685]. И хотя существующие оценки для III тыс. до н. э. очень приблизительны, у нас есть основания полагать, что в эпоху Древнего царства условия современного острова Мероэ могли быть характерны чуть ли не для всей Верхней Нубии вплоть до территорий между Махараккой и Бухеном (между 23˚ и 22˚ с. ш.)[686]. А в начале периода Нагада I ок. 4400–4300 гг. до н. э. летние муссоны могли быть активны в районе I нильского порога или даже Эдфу (25˚ с. ш.)[687]. Это необходимо учитывать при реконструкции взаимодействия населения Нильской долины с кочевыми и полукочевыми группами, населявшими территории нынешних пустынь в конкретные исторические периоды.

Илл. 1. Нильская долина и окружающие ее земли

Илл. 2. Международная хроностратиграфическая шкала

Илл. 3. Геологическая карта нильского бассейна (по: Geological World Atlas. Scale 1:10000000. 1981 с дополнениями автора)

Илл. 4а. Красноморские горы (фото: B. Hoffler)

Илл. 4б. Нубийский песчаник в Гебель эль-Силсиле (фото: Gebelel- Silsila Survey Project)

Илл. 5а. Оазис Дахла: эоценовое известняковое плато и выходы песчаников под ним (фото: H. Pethen)

Илл. 5б. Олигоценовые базальты, покрывающие эоценовые и плейстоценовые осадочные породы массива Гебель Катрани. Видан эль-Фарас (фото автора)

Илл. 6а. Обрушившиеся в древности каменоломни P в Хатнубе, где добывали миоценовый травертин (фото: H. Pethen)

Илл. 6б. Вади Хаммамат в Восточной пустыне (фото: В. И. Андросов)

Илл. 7а. Ландшафт Западной пустыни в районе стоянки Хуфу 01/01 к юго-западу от оазиса Дахла (фото: R. Unger)

Илл. 7б. Побережье Красного моря в районе Айн Сохны (фото: А. А. Трошина)

Илл. 8а. Ландшафты Западной пустыни в районе древнего Мемфиса. Саккара (фото: С В. Ветохов)

Илл. 8б. Пустынное плато в Верхнем Египте (фото автора)

Илл. 9а. Ландшафт Нижней Нубии (фото: В. И. Андросов)

Илл. 9 б. Зона Сахеля на территории современного Судана. Мусавварат эль-Суфра (фото автора)

Илл. 10. Современный климат на территории Египта и Судана

Илл. 11а. Современный караван ослов в Северном Судане (фото: F. Förster)

Илл. 11б. Мелкий рогатый скот на окраине Фаюма (фото: H. Pethen)

Илл. 11 в. Крупный рогатый скот на окраине сезонного озера Биркет Дахшур (фото: С В. Ветохов)

Илл. 12а. Титулатура Меренра I в каменоломнях Вади Хаммамат (фото: В. И. Андросов)

Илл. 12б. Частная надпись «начальника чужеземцев» Туау и его сына Мерираанха времени Пепи I (фото: В. И. Андросов)

Илл. 13а. Петроглифы в виде сандалий около предполагаемого святилища на одной из возвышенностей близ каменоломен Хатнуба (фото: H. Pethen)

Илл. 13б. Скала Грифа в устье Вади Хиляль, напоминающая по форме птицу и ставшая, вероятно, самостоятельным объектом почитания (фото автора)

Илл. 14. Основные рудники и каменоломни, разрабатывавшиеся в III тыс. до н. э.

Илл. 15а. Конструкции Древнего царства (вероятно, IV династии) близ медных рудников в Вади Араба (WAN 001)

Илл. 15б. Батареи горнов для обогащения руды в Сех Насб. Каждая линия состоит из множества горнов, выстроенных в ряд

Илл. 16а. Дорога из травертиновых каменоломен Хатнуба (фото: H. Pethen)

Илл. 16б. Мощенный окаменелым деревом участок дороги из базальтовых каменоломен Видан эль- Фараса (фото автора)