О, великая шагающая богиня,
[рассыпающая зелень], малахит и бирюзу звезд!
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
«Выхожу один я на дорогу…», М. Ю. Лермонтов
А. Диего Эспинель выделяет три основных комплекса проблем, которые неизбежно возникают при попытке реконструировать религиозные представления древних египтян о Пустыне и выявить совершавшиеся там ритуалы[581]. Во-первых, это разнородность данных и степень их сохранности при неизбежной потере всего того, что было связано со словами, движениями или звуками. Во-вторых, это рассинхронизация данных из пустынь с данными из Нильской долины. Имеется в виду то, что следы одних и тех же практик и верований могут хорошо сохраняться в пустынях и совершенно не обнаруживаться в долине и наоборот. Причины в основном сводятся к особенностям формирования культурного слоя, доступности материалов и разнице в природных условиях. К примеру, те же самые верования и идеи, которые в пустынях зафиксированы в форме петроглифов и надписей на твердой поверхности скал и валунов, в Долине могли находить выражение на других, более доступных, но менее прочных материалах. Одновременно в Долине существовала гораздо более развитая и сложная храмовая архитектура: то, что Долине представало в форме наполненных текстами и изображениями помещений, в пустыне могло выглядеть просто как огороженное камнями или валунами пространство. Главная опасность здесь – ненароком увидеть специфику пустынь там, где ее на самом деле не было. В-третьих, это методологические проблемы, связанные с тем, что бóльшая часть данных из пустынь, с которыми исследователи продолжают работать по сей день, была собрана на типологическом этапе развития египтологии. Поэтому пустынные ландшафты, материальная культура, изображения и тексты из пустынь традиционно изучаются отдельно друг от друга, хотя в древности они составляли непротиворечивое единство. Это же усложняет датировку памятников, в особенности петроглифов, и препятствует отделению свидетельств религиозных практик от следов решения рутинных профанных задач (коммуникации, разграничения территорий, сохранения памяти и пр.).
Дж. Дарнелл полагает, что древние египтяне были склонны видеть в Пустыне и ее ландшафтах живой организм или божественное тело. В этом случае путешествие и работа в Пустыне, «порождающей» ценные минералы, должны были восприниматься как общение с живым существом, а надписи, изображения и знаки, выбитые или вырезанные на пустынных камнях и скалах, могли считаться чем-то вроде татуировок на «теле» хасет [582]. Если так, то неудивительно, что, согласно гробничным текстам, «Западная пустыня», будучи местом упокоения, приветствовала умерших[583] и была способна любить[584].
Оказавшись в суровых, столь не похожих на Нильскую долину, пронзительно тихих и одновременно опасных ландшафтах с миражами, селевыми потоками, испепеляющей жарой, пронизывающим холодом, египтяне должны были чувствовать в пустынях особую близость с метафизическими сущностями и искать их поддержки[585]. В сознании выходцев из Нильской долины эти сущности, должно быть, постоянно присутствовали рядом, проявляя себя в виде природных явлений, редких животных или минеральных богатств. Будучи много раз свидетелем миражей в жарких полупустынях Судана и на собственном опыте зная, как спасительна бывает тень или насколько сильно привлекают внимание скалы и трещины, складывающиеся вдруг в узнаваемые образы, должен отметить, что даже у людей XXI в. пустыня нередко вызывает потребность в чувственном восприятии ландшафта, которое играет заметную роль в религиях.
Это ощущение близости к трансцендентному должно было усиливаться представлением о том, что пустыня являлась пограничной областью между миром живых и миром двойников-Ка [586]. Письменные источники Древнего царства демонстрируют постепенное увеличение числа косвенных, а затем и прямых отсылок к сущностной близости пространств Пустыни и некрополей. К концу III тыс. до н. э. отдельные мотивы гробничных текстов становятся обычными для наскальных надписей за пределами Нильской долины[587]. Появление таких сюжетов нередко объясняется эволюцией представлений древних египтян о природе Пустыни[588]. Но речь может идти и о естественном развитии структуры и тематики экспедиционных текстов, в процессе которого в надписях находилось место для все более широкого набора вполне традиционных и древних представлений. В рамках эволюции культурного ландшафта Пустыни, который постоянно уплотнялся и включал все больше социальной информации, постепенное усложнение структуры и тематики текстов кажется логичным. Могли иметь место и оба обозначенных процесса. В этом случае отделение культурных констант от процессов трансформации усложняется крупными лакунами в данных.
К ранним свидетельствам религиозных практик и наделения ландшафтов за пределами Нильской долины сакральным значением могут относиться некоторые петроглифы с предполагаемой солярной символикой, итифаллические изображения, напоминающие своей иконографией более поздний образ египетского бога Мина[589], или вырезанные на камнях стопы, сандалии и ладони – традиционные «следы», оставляемые посетителями сакральных мест (vestigia)[590] (илл. 13а). Очевидные ранние примеры сакрализации пустынного ландшафта выходцами из Нильской долины – это изображения египетских божеств, образы которых с I династии тесно связаны с фигурой царя. Любопытно изображение грифона, мифического животного пустынь, найденное на стоянке близ Харги. Если оно датируется Древним царством[591], то это будет древнейший пример ассоциации с хасет «сказочных» животных.
От первой половины Древнего царства безусловных мест отправления культа в пустынных областях нам пока неизвестно, хотя некоторые найденные в Хатнубе выгородки из камней, называемые иногда «святилищами», в теории могут относиться к этому времени[592]. Места отправления культа могли маркировать некоторые крупные туры – сложенные из камней пирамидальные знаки. Но уверенно говорить об этом и датировать сами туры тоже сложно. Первые упоминания жрецов встречаются в Вади Хаммамат и относятся, возможно, к началу V династии[593]. При VI династии жрецы становятся уже относительно привычными участниками царских экспедиций в каменоломни Вади Хаммамат и Хутнуба[594], в организации или снабжении которых, судя по всему, принимали участие провинциальные храмовые хозяйства.
Уникальный пример пустынного культового комплекса Древнего царства – так называемая Скала Грифа в устье Вади Хиляль близ Эль-Каба (илл. 13б). Это крупное скальное возвышение в самом начале пути к золотоносным районам в Красноморских горах. Оно расположено менее чем в трех километрах от Нильской долины и со стороны пустыни действительно напоминает склонившегося над добычей грифа. С доисторических времен скала привлекала внимание людей, которые оставляли на ее склонах петроглифы, а затем и надписи. Большинство текстов Древнего царства были вырезаны жрецами VI династии, которые почитали здесь местную богиню-грифа Нехбет. Граффити сообщают имена, титулы и родословные авторов. В нескольких текстах упоминается некий храм в Пустыне, который явно располагался недалеко от надписей[595]. У скалы в это время могло находиться какое-то небольшое святилище из сырца или органических материалов, следов которого не сохранилось или пока не найдено. Или же храмом (обителью божества) являлась сама скала. Последняя гипотеза крайне интригует, но проверить ее вряд ли возможно. Многие надписи и изображения на скале находятся в труднодоступных местах, в чем у меня была возможность убедиться. Нельзя исключить, что в таких случаях основной предполагаемой аудиторией текстов и изображений были не живые люди, а почитаемые в данной местности трансцендентные сущности.
Редкие материалы и изделия из них, становящиеся предметами престижного потребления, часто наделяются в обществах особым символическим, магическим или религиозным значением, приобретая, таким образом, агентность. Акторы и институты, контролирующие потоки таких материалов и изделий, обычно вольно или невольно стремятся поддерживать и развивать такие представления, ведь они одновременно укрепляют их собственный статус. Разнообразие доступных древним египтянам редких материалов тоже породило сложную символику пород камня, металлов и самоцветов, благодаря чему любая египетская культовая постройка, многие предметы престижного потребления и даже быта были наполнены скрытыми смыслами[596].
О том, как египтяне III тыс. до н. э. представляли себе процессы формирования минералов в пустынях, можно только догадываться. Однако жители Нильской долины, вероятно, отмечали для себя, что бóльшая часть скрытых в горах и вади минералов находилась к востоку от реки, в стороне, где восходит солнце – главный источник жизни[597]. Есть также основания полагать, что уже с глубокой древности труднодоступные минералы считались воплощением энергии или силы того или иного божества или частицами/выделениями его тела. Покровителями рудников и каменоломен традиционно почитались Мин, Немти, Сопду, Тот, Сет, Аш, Ха и некоторые другие боги, но главными божествами в текстах и изображениях предстают Хор и Хатхор. Причем появление минералов, а также, быть может, окаменелостей и других диковин часто связывали именно с последней как богиней небес и воплощением ока солнечного божества[598]. Даже ценности, добытые в ходе простой торговой экспедиции на юг, считались дарами богини Хатхор, о чем сообщается в письме юного Пепи II многоопытному путешественнику с Элефантины Хорхуиефу[599].
На каком-то этапе указанные представления стали сосуществовать с идей о том, что боги могут использовать «энергию», сконцентрированную в земных недрах в виде минеральных богатств, для восполнения или укрепления своих сил. Таким образом, как и любая экономическая деятельность, связанная с египетским государством, добыча минералов с санкции царя или центральной администрации превратилась в процесс космической значимости, часть ритуала[600], способ укрепить божественные силы, поддерживавшие в Египте изначальное равновесие (Маат) и сельскохозяйственный цикл[601]. Нет нужды говорить, что речь идет о нарративе, который транслировался сверху преимущественно на представителей правящего класса. Каково было отношение к минералам и работе в пустынях простых египтян и насколько оно было единообразным, судить сложно.
Главные роли во «вселенской драме» приобретения ценных материалов за пределами Нильской долины во времена Древнего царства были распределены между царем и богами[602], часть которых напрямую ассоциировалась с богатствами рудников и каменоломен. Центральным действующим лицом, осуществлявшим формальный контроль над внешней ресурсной базой древнеегипетской цивилизации, безусловно, был царь, который уже с рубежа IV–III тыс. до н. э. воспринимался как временное проявление небесного божества Хора[603]. В качестве знаков контроля над территориями пустыни «Хоровы имена» египетских правителей использовались уже в Додинастический период[604].
Единство царя с Хором не исключало его связи и с другими богами. Главным из них было Солнце, с которым царь, как считалось, имел общую природу[605]. Налаживание египетским царем контактов с территориями за пределами Нильской долины ради получения ресурсов должно было восприниматься как продолжение мироустроительной деятельности солнечного божества и один из важных факторов поддержания вселенной в устойчивом состоянии[606]. При VI династии у царя даже появляется титул «Солнце Пустыни»[607]. Столь глобальные претензии со стороны египетского правителя вырастали, видимо, из самой логики развития царской идеологии в ранних территориальных государствах[608].
От Древнего царства сохранилось не так много текстов, которые позволяют в бóльших деталях раскрыть взгляды древнеегипетского правящего класса на механизмы и символическую значимость добычи минеральных богатств Пустыни. Но кое-что можно почерпнуть из биографических надписей чиновников конца Древнего царства. Так, опытный путешественник и администратор вельможа Уна сообщает в своей гробнице, что после экспедиций в Вади Хаммамат, Хатнуб и Элефантину при царе Меренра I он был направлен в Верхний Египет с поручением выкопать пять каналов и построить несколько барж из доставленного нубийцами дерева. Это, конечно, не была экспедиция в Пустыню, но все же важное государево задание. Уна справился с этой задачей быстрее, чем ожидалось, и свой успех он объяснил следующим образом: «…ибо более великолепна, более значима, более могущественна божественная сила (bȝ.w) царя Верхнего и Нижнего Египта Меренра, да живет он вечно, чем (сила) всех богов. Постоянно свершается все согласно воле (Ḥw) его, указанной Ка его!»[609]. Царская воля-ху (Ḥw), о которой идет речь в тексте, – это особая сила, присущая как Солнцу, так и его земному сыну, правящему в Египте. Судя по всему, механизм принятия царского решения и его реализации официально транслировался в элитную среду следующим образом: однажды появившееся у царского Ка (царской жизненной силы)[610] желание переходит в волю (ху), после чего его реализация становится неизбежной, ведь выполнение царской воли обеспечивается божественной силой (бау), противостоять которой люди не в силах, а боги не будут[611].
В самом конце Древнего царства или во времена Первого переходного периода правитель Заячьего нома Иха настолько укрепился в своем положении, что его подданные стали объяснять успех экспедиций в каменоломни Хатнуба покровительством божественной силы (бау) номарха[612], хотя ранее в местных надписях упоминались только бау действующих царей. В начале Среднего царства местные номархи именовали себя в каменоломнях Хатнуба уже не иначе как сыновьями бога Тота[613]. Вполне ожидаемо, что после таких вольностей царские тексты за пределами Нильской долины стали гораздо подробнее освещать (и разъяснять?) роль монархии в разработке минеральных богатств Пустыни.
Центральная администрация Среднего царства стремилась представить механизм разработки далеких месторождений примерно так же, как это было и до кризиса монархии. Царский двойник (Ка), знавший потребности культа, целью которого являлось поддержание в мире изначального порядка вещей (Маат), осознавал необходимое и превращал свое желание в волю (ху). Эта воля реализовывалась с помощью божественной силы (бау), которая направляла конкретного агента-исполнителя и возглавляемую им экспедицию в Пустыню (хасет)[614]. Ценные минералы продолжали считаться дарами царю от богов для его счастливого и благого правления[615]. Причем дары эти были припасены в незапамятные времена чуть ли не специально для конкретных памятников[616].
Но поскольку безусловная способность царя обеспечить выполнение воли своего Ка за пределами Египта была в конце III тыс. до н. э. поставлена под сомнение[617], появилась необходимость в дополнительных подтверждениях подконтрольности Пустыни власти египетского правителя. Важным нововведением начала Среднего царства стала пропаганда «чудес» – необычных событий и явлений, которые, по задумке составителей надписей, должны были свидетельствовать об особой приязни божеств пустыни к действующему царю. Находка подходящего каменного блока, успех в его добыче, дождь или обнаружение дополнительного источника воды – все это можно было представить перед следующими экспедициями как чудо, запланированное для конкретного правителя и случившееся благодаря силе (бау) местного божества[618]. Упоминания «чудес» в экспедиционных текстах исчезают при Сенусерте I, который претендовал на восстановление всей полноты царской власти после «времени болезни» (так египтяне стали называть Первый переходный период). Вместо них в царских надписях появляются отсылки к древнему сюжету о наследии бога земли Геба, якобы вверившего царю все дары Пустыни. Особую популярность легенда получила на Синае, где позиции царской власти в разработке рудников традиционно не имели существенной альтернативы[619].
В начале и конце Среднего царства сообщалось о чудесах, явленных конкретным экспедиционным начальникам[620]. Такие сюжеты, видимо, продвигались ради официального признания за должностными лицами способности вступать в контакт с богами и добиваться их благосклонности хотя бы за пределами Нильской долины. Подчеркну, что речь идет именно о текстах и, соответственно, формальных претензиях. Ранние свидетельства сакрализации ландшафтов пустыни, о которых речь шла выше, говорят о том, что на практике выходцы из Нильской долины могли верить в возможность взаимодействия с божественными силами на территории Пустыни с древнейших времен. В конце концов, их предки сами вышли когда-то из этих областей.