Понимание Великой депрессии начинается с размышлений экономистов начала девятнадцатого века. Тогда они наблюдали зарождение рыночной экономики и опасались, что она не сможет работать без сбоев. Что, если крестьяне не смогут продать урожай ремесленникам, потому что те не найдут покупателей среди купцов, которые, в свою очередь, не смогут заработать на доставке товаров обратно крестьянам, а последние, не продав урожай, не смогут ничего купить?

Французский экономист Жан-Батист Сэй в 1803 году утверждал, что причин для беспокойства нет. По его мнению, «всеобщее перенасыщение» – перепроизводство или нехватка спроса, приводящая к массовой безработице, – невозможно. Никто не будет производить товары, если не рассчитывает потратить вырученные средства на что-то еще¹. И поэтому, писал экономист Джон Стюарт Милль, обобщая идеи Сэя, не может возникнуть разрыва между объемом производства, объемом продаж и совокупным спросом. Это утверждение стало известно как «закон Сэя»[70]^{; 2}.

Сэй подчеркивал, что это равновесие касается экономики в целом. На отдельные товары, может быть, часто бывает избыточный спрос или предложение, что влияет на цены. Если спрос превышает предложение – цены растут, если наоборот – падают. Эти колебания не ошибка, а особенность рынка. Они подталкивают участников перераспределять ресурсы для устранения таких дисбалансов. Но дефицит спроса на все и сразу, как утверждал Сэй, невозможен.

Некоторые экономисты не согласились с этим. Что, если кто-то хочет купить что-то до того, как продаст свой товар? Например, ремесленник нуждается в продуктах еще до прихода купца за его изделиями. Для этого, по словам Сэя, и нужны банки и кредиты: «Торговцы достаточно хорошо знают, как найти замену деньгам как средству обмена». Карл Маркс высмеивал это заявление и называл его «детским лепетом»³. Он утверждал, что продажа может быть нужна не для покупок, а чтобы погасить старые долги. То есть спрос возникал в прошлом и не мог уравновесить предложение в настоящем. Если бы все пытались продавать только ради возврата долгов, то действительно наблюдалось бы «всеобщее перенасыщение». А в условиях экономических потрясений банки вовсе могут отказаться выдавать «замену деньгам как средству обмена».

Сэй ошибался. Экономист Томас Роберт Мальтус в 1819 году смутно предполагал это, а Джон Стюарт Милль в 1829 году ясно выразил: повышенный спрос на деньги может существовать при избытке товаров и услуг⁴.

Если на товар возникает высокий спрос, то производитель может повысить цену. Покупатель, желая приобрести его, готов платить больше, и это может подтолкнуть его к желанию заработать больше. Нечто подобное и происходит при избыточном спросе на деньги: люди могут стараться больше работать. Но деньги – это особый товар: в отношении них можно предпринять кое-что другое – можно просто сократить расходы. А если все уменьшают траты, то бизнес теряет доходы, рынки и рабочие места⁵.

Когда все больше товаров не находит покупателей из-за дефицита денег, заводы закрываются, а сотрудники остаются без работы. Без доходов для работников, дивидендов для акционеров и процентов для кредиторов разрыв между тем, что экономика может произвести, и тем, что реально потребляется, только увеличивается.

Сэй осознал это позже – после финансового кризиса в Великобритании в 1825 году⁶. Тогда банки и торговцы сочли, что выдали слишком много кредитов ненадежным заемщикам. Поэтому они вообще прекратили выдавать займы. Таким образом, по словам Сэя, «коммерция в один момент лишилась ожидаемых средств», что привело к финансово-экономическому коллапсу, настоящему «всеобщему перенасыщению». Деньги и кредит – это доверие в ликвидной форме. Без веры в платежеспособность партнера никто не захочет предоставлять заемные средства.

Однако есть один институт, которому доверяют почти всегда. Государство принимает для оплаты налогов деньги, которые оно само же и выпускает. Поэтому все, кто должен платить налоги, готовы продавать товары в обмен на выпущенные государством деньги. Когда экономика замирает из-за нехватки спроса и доходов, правительство может вмешаться, увеличив количество наличности при условии, что его финансовая устойчивость вызывает доверие. Это позволит людям тратить деньги, покупки обеспечат доход другим, и экономика начнет оживать.

Существует несколько способов, как государство может направить деньги в экономику, чтобы остановить спад.

Оно может разбрасывать наличные с вертолетов. Эту интересную идею впервые предложил Милтон Фридман. За ее упоминание бывшего председателя Федеральной резервной системы США Бена Бернанке прозвали «Вертолет Бен».

Оно может нанимать людей, давать им работу и платить зарплату.

Оно может покупать полезные товары и услуги, создавая дополнительный спрос и тем самым стимулируя работодателей нанимать больше людей, давать им работу и платить зарплату.

Оно может через центральный банк выкупать финансовые активы, выдавая взамен наличные.

Последний способ стал основным в наши дни. После кризиса 1825 года Банк Англии активизировал выдачу денег частным банкам, предприятиям и населению⁷. Один из директоров банка, Джеремайя Харман, писал: «Мы давали в долг [наличные деньги] всеми возможными способами. Мы принимали акции под залог, мы покупали векселя Казначейства, мы выдавали авансы по векселям Казначейства, мы не только дисконтировали прямо, но и выдавали авансы по депозитам векселей на огромную сумму <..> Видя, в каком ужасном состоянии находится население, мы оказали ему посильную помощь»⁸.

Несмотря на эти усилия, спад все же наступил: в 1826 году производство хлопковой пряжи в Англии сократилось на 16%. Впрочем, уже в 1827 году объем производства вырос на 30% по сравнению с предыдущим годом. Но все могло быть гораздо хуже, если бы Банк Англии действовал как американские власти в начале 1930-х годов.

В РАЗГАР ВЕЛИКОЙ ДЕПРЕССИИ в 1929–1933 годах центральные банки не стали активно увеличивать предложение денег. Это легко описать, но сложно объяснить: почему они сидели сложа руки?

В 1920-х годах в США наблюдался бум на фондовом рынке, вызванный всеобщим оптимизмом. Многие считали, что только что появившаяся Федеральная резервная система будет поддерживать стабильность, а научно-технический прогресс обеспечит рост. Однако регулятор опасался, что рынок перегреется: биржевые спекуляции поспособствуют появлению огромного числа финансовых институтов с избыточным уровнем заемных средств, которые обанкротятся при малейшем падении цен на активы. Такая волна банкротств привела бы к всплеску недоверия, бегству в наличность и избыточному спросу на нее. ФРС решила рынок охладить. В стремлении избежать будущей депрессии она сама ее и вызвала⁹.

Предыдущие кризисы были короче и слабее. Например, в 1894 году безработица достигла 12%, в 1908 году – 6%, в 1921 году – 11%. Самый высокий показатель между Второй мировой войной и пандемией COVID–19 составил все те же 11%. Во время же Великой депрессии уровень безработицы в США достиг исторического пика – 23% в целом и 28% для несельскохозяйственного сектора. Отчасти такие масштабы кризиса объясняются тем, что несельскохозяйственный сектор тогда значительно вырос по сравнению с семейными фермами. Судя по наиболее достоверным данным, я предполагаю, что апогей безработицы в несельскохозяйственном секторе пришелся на 1921 год – 14%. В другие годы этот уровень был ниже: 8% в 1908 году, 20% в 1894 году и 11% в 1884 году. Это связано с ростом промышленности, где колебания спроса более заметны.

Но даже с учетом этого фактора Великая депрессия выделялась масштабом и продолжительностью. Обычно кризис начинался с большого потрясения, из-за которого люди оставались без работы и закрывались заводы и предприятия, но за этим следовало восстановление. Люди брали себя в руки, снижался избыточный спрос на деньги, росла уверенность, и экономика оживала.

Великая депрессия была другой. Сначала случился спад летом 1929 года – первый шок. Затем обвал фондового рынка в конце года, вызвавший панику и быстро распространившийся по миру. А через год в США разразился банковский кризис: люди перестали доверять банкам, начали массово снимать деньги, опасаясь, что позже уже не смогут этого сделать. Повысился спрос на наличность, сократилось количество обращающихся денег. В марте 1931 года разразился второй банковский кризис, вместе с ним паника захватила и другие страны. Великая депрессия стала по-настоящему «великой», особенно тяжело было в Германии¹⁰.

Вплоть до конца 1930 года люди продолжали требовать наличные. После окончания «Ревущих двадцатых» и в условиях затяжного падения фондового рынка спрос на деньги был высокий. Однако вскоре банки начали опасаться за свои резервы и ограничили выдачу наличных. Они требовали возврата кредитов и отменяли кредитные линии, стремясь укрепить собственные резервы. Население, в свою очередь, предпочитало держать больше денег «под матрасом», а не в банке – они хотели иметь под рукой больше наличных, по сравнению с депозитами.

С конца 1930 по 1933 год соотношение резервов к депозитам, как и соотношение наличности к депозитам, постоянно росло. Люди теряли доверие к банкам, и в результате денежная масса сокращалась. В 1931 году разразился банковский и международный финансовый кризис. В 1932 году новых потрясений почти не было, но и улучшения не случилось – ситуация стала настолько тяжелой и беспрецедентной, что вернуть доверие так и не удалось.

Согласно взглядам антикейнсианской школы, спад проходит быстрее, если добиваться, иногда даже через принуждение, снижения зарплат и цен в номинальном выражении. В этом случае на ту же сумму денег можно купить больше товаров и нанять больше работников. Проблема в том, что долги при этом не уменьшаются. Поэтому, когда во время Великой депрессии цены снизились, началась дефляция – многие компании разорились, так как не смогли платить по долгам. Это привело к сокращению производства, еще большему снижению цен, новым банкротствам – и так по кругу.

Банковская паника и крах мировой валютной системы подорвали веру в кредитоспособность каждого и убедили многих, что лучше просто наблюдать и ждать. Спрос на наличные деньги возрос, а избыточное предложение товаров и услуг только увеличилось. При ежегодном падении цен на 10% инвесторы не спешили вкладывать деньги: выгоднее было подождать, когда на те же деньги можно будет купить еще больше. Сползание в Великую депрессию, сопровождавшееся ростом безработицы и снижением производства, продолжалось весь срок президентства Герберта Гувера.

В своем разгаре Великая депрессия выглядела как коллективное безумие. Рабочие простаивали, потому что фирмы их не нанимали. Фирмы их не нанимали, потому что не было спроса на продукцию. А спроса не было, потому что у простаивающих рабочих не было дохода. В романе 1936 года «Дорога на Уиган-Пирс» (The Road to Wigan Pier) Джордж Оруэлл так описывает кризис в Великобритании: «несколько сотен мужчин рисковали своими жизнями и несколько сотен женщин часами ковырялись в грязи <..> жадно выискивая крошечные кусочки угля». Для них этот «бесплатный» уголь был «чуть ли не важнее еды». А в это время вокруг простаивали машины, которые раньше за пять минут добывали больше угля, чем теперь люди собирали за день¹¹.

До сих пор нет полностью удовлетворительного объяснения, почему Великая депрессия началась именно в тот момент и почему она оказалась единственной такого масштаба. Если подобные кризисы возможны в свободной капиталистической экономике, то почему не случилось еще несколько таких же до Второй мировой войны? Позже Милтон Фридман и Анна Шварц будут утверждать, что причина – в невероятной череде просчетов в денежно-кредитной политике. Но те, кто принимал решения в начале 1930-х годов, думали, что они действуют в рамках золотого стандарта, как их предшественники. Если они не ошиблись, то почему Великая депрессия была единственной в своем роде?

На ситуацию отрицательно повлияли сразу несколько факторов. В США в 1924 году ограничили миграцию, и оказалось, что значительная часть жилья, построенного в середине 1920-х годов, предназначалась для людей, которых в стране просто не было. Стремительное развитие финансовых рынков и рост участия в них населения сделали систему уязвимой перед паникой и спекуляциями. Свою роль сыграла и нехватка золота из-за того, что Франция и США решили запереть его в своих хранилищах вместо того, чтобы пускать в оборот. Кроме того, международная валютная система зависела не только от золота, но и от других активов, подверженных колебаниям.

Когда я только начинал писать эту книгу, то, как и многие, считал 1929–1933 годы особенно уязвимым периодом. Я планировал подробно объяснить, почему именно тогда произошел такой кризис. Но в 2008 году мы оказались на пороге очередной Великой депрессии (подробнее расскажу об этом в главе 17), и стало ясно: 1929–1933 годы не были уникальными. Нам просто повезло, что подобное случилось только один раз – и до, и после мы избежали повторения.

В преддверии Великой депрессии власти усилили меры жесткой экономии, начатые еще в конце 1920-х годов. Первой реакцией правительств и центральных банков было ничего не предпринимать. Бизнесмены, экономисты и политики ожидали, что рецессия 1929–1930 годов закончится сама собой. Они верили, что безработные рабочие и простаивающие заводы начнут бороться за выживание, снижая цены и зарплаты. Тогда даже при низком спросе производство снова станет выгодным. По крайней мере, так происходило во время прежних спадов.

Во время этого кризиса безработица затронула четверть всей рабочей силы в США, а производство на одного работника упало на 40% ниже по сравнению с 1929 годом. Но правительство не пыталось увеличить совокупный спрос. Федеральная резервная система не проводила операции на открытом рынке, чтобы остановить сокращение денежной массы. Напротив, в 1931 году, когда Великобритания отказалась от золотого стандарта, ФРС повысила процентные ставки, чтобы удержать золото внутри страны¹².

Регулятор считал, что знает, что делает. Он предпочел не вмешиваться и дать рынку самому найти выход. Он опасался, что активная денежно-кредитная политика или бюджетные расходы и вызванный ими дефицит помешают восстановлению экономики.

Подход ФРС «ничегонеделания» поддержали и многие авторитетные экономисты того времени.

Например, Йозеф Шумпетер утверждал, что «спад – это не зло, которое нужно подавить, а необходимое приспособление к изменениям»¹³. Фридрих фон Хайек, в свою очередь, писал, что нужно дать экономике время на «медленную перестройку производственной структуры»¹⁴.

Хайек и его сторонники считали, что бизнес – это азартная игра, неудачи в которой неизбежны. Неблагополучные компании нужно закрыть, чтобы освободить ресурсы и направить их в более эффективные сферы. По мнению Хайека, спад – это процесс очищения и подготовки к перераспределению ресурсов.

Шумпетер сформулировал это так: «Любое оживление, вызванное искусственными мерами, оставляет часть “работы” спада незавершенной и добавляет к уже имеющимся перекосам новые, которые потом тоже придется устранять. Это грозит другими, еще более тяжелыми кризисами»¹⁵. Рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно – даже сквозь зубовный скрежет. Однако многие не только скрипели зубами, но и громко ругались.

Герберт Гувер стал президентом 4 марта 1929 года – за три месяца до начала рецессии и за полгода до обвала фондового рынка. Он сохранил Эндрю Меллона на должности министра финансов. Тот занял эту позицию еще при Гардинге в 1921 году и продолжал работу при Кулидже, а затем и при самом Гувере. Только Альберт Галлатин – секретарь Казначейства[71] при Джефферсоне, Мэдисоне и Монро[72] – служил дольше. Меллон отвечал за налоги, бюджет и монетарную политику. Гувер, инженер, доверявший экспертам, поверил и Меллону – именно тот стал его главным советником в борьбе с Великой депрессией.

Позже, оглядываясь на развал экономики и крах своей карьеры, Гувер проклинал Меллона и его соратников за бездействие:

«“Самодостаточные ликвидаторы” считали, что правительство должно просто наблюдать. У Меллона была одна установка: “Ликвидировать рабочие места, ликвидировать акции, ликвидировать фермеров, ликвидировать недвижимость”. Он полагал, что даже паника полезна: “Система очистится от гнили. Люди станут больше работать, жить скромнее. Цены снизятся, а предприимчивые подберут обломки после менее компетентных”»¹⁶.

В мемуарах Гувер утверждал, что хотел действовать, а не просто раздавать помощь и обещания, что все скоро наладится. Он писал, будто Меллон фактически отменял его решения и у него не было выбора, кроме как подчиниться. Но кто был президентом? А кто просто министром?

Идея, что Великая депрессия в итоге окажется полезной для экономики, а сторонники стимулирующих мер – недальновидные враги общества, была, мягко говоря, безумной. Еще в 1829 году Джон Стюарт Милль объяснил: если спрос на деньги превышает предложение, наступает «всеобщее перенасыщение». Если бы объем денег соответствовал спросу, спада бы не было¹⁷. Центральные банки разработали план действий¹⁸, но не реализовали его.

Почему? Возможно, потому что раньше рост спроса на деньги приводил к дефициту ликвидности: люди, нуждавшиеся в наличных, спешно продавали свои активы, включая гособлигации. Их цены падали, доходности росли – для центробанков это был сигнал, что пора вмешаться.

Но Великая депрессия была другой.

Страх был настолько силен, что люди не только нуждались в деньгах, но отчаянно искали активы, которые легко было бы обратить в наличность. Ожидая затяжной характер кризиса, они продавали все подряд – акции, облигации, имущество. Но не было скачка ставок по гособлигациям – центробанки не понимали, что происходит.

Правительства пытались восстановить конкурентоспособность и сбалансировать бюджеты, что только снижало спрос, а значит, и зарплаты с ценами. В Германии канцлер Генрих Брюнинг издал указ о снижении цен на 10% и зарплат на 10–15%. Все это лишь ухудшало положение.

Если взглянуть на ставки того времени, становится очевиден неуклонно увеличивающийся разрыв между доходностями государственных ценных бумаг и процентными ставкам корпоративных кредитов. Хотя кредиты, понимаемые как ликвидность, формально были, доступ к ним остался только у тех, кто обладал идеальным залогом. Остальным, особенно тем, кто хотел инвестировать в производство, заемный капитал был недоступен: для кредиторов риски были высоки, а гарантий возврата средств – мало.

Банки замерли. Они перестали выполнять свою социальную функцию – перераспределять деньги от вкладчиков к инвесторам. Частные инвестиции рухнули. Это привело к росту безработицы, избытку мощностей, дальнейшему падению цен и еще большей дефляции. Инвесторы стали еще меньше инвестировать, а банковская система стала еще более неплатежеспособной.

Дефляционная спираль продолжала угнетать экономику. Во время Великой депрессии мало кто из экономистов понимал ее механизмы. И никто из тех, кто все-таки понимал, не ходил по правительственным коридорам.

«Ликвидационная» доктрина доминировала, несмотря на крики несогласных и страдания миллионов. Британский экономист Ральф Джордж Хоутри писал, что люди боялись инфляции, будто кто-то кричал «Пожар!» во время потопа¹⁹. Великая депрессия стала крупнейшей самоспровоцированной экономической катастрофой двадцатого века. Уже в 1930 году Джон Мейнард Кейнс писал о том, что мир был «как и прежде способен обеспечить всех достойной жизнью, но человечество втянуло себя в колоссальную неразбериху, запутавшись в управлении тонкой машиной, работу которой не понимает». Он предсказывал: без решительных мер кризис 1930 года может перерасти в долгую депрессию с тяжелыми последствиями для общества. Он призывал ведущие промышленные страны к скоординированной денежной экспансии, «чтобы восстановить доверие к международному рынку долгосрочных облигаций» и подтолкнуть колеса мировой экономики²⁰. Это был крик Кассандры[73].

Но такие действия никогда не рождаются в обсуждениях на конференциях – они требуют решительности гегемона. Это необходимо для нормальной работы мировой экономики. До Первой мировой войны таким лидером была Великобритания, после Второй мировой войны – Соединенные Штаты. При желании они могли бы самостоятельно эффективно заняться формированием структуры международных финансов. Но в межвоенный период этого не произошло – лидера не было, и все развалилось.

Предсказания Кейнса сбылись.

Он предупреждал: война разрушила «ту тонкую, сложную систему, <..> благодаря которой работали и жили европейские народы». Великая депрессия добила ее. И планов, чем ее заменить, у европейских стран не было. Кейнс предсказывал, что последствия могут быть плачевными: «Месть, смею предположить, не заставит себя ждать». И он оказался прав. С началом Великой депрессии, говорил он, «ничто не сможет надолго отсрочить столкновение между реакционными силами и отчаянными конвульсиями революции, перед которым померкнут ужасы последней [Первой мировой] войны и которое уничтожит <..> цивилизацию»²¹. Кейнс был настроен пессимистично. В итоге цивилизация все-таки не была «уничтожена», но была «искалечена».

Во многом Великая депрессия оказалась такой болезненной, потому что она была не только очень глубокой, но и длительной. Причин для этого было много. Вот три основные.

Во-первых, люди боялись рисковать. После долгого периода безработицы они искали только стабильность. Предприниматели не могли найти работников для рискованных, но прибыльных проектов, и инвестиции оставались на низком уровне.

Во-вторых, идея возврата к золотому стандарту мешала странам проводить меры по увеличению производства и занятости. Хотя стандарт умер к 1931 году, его призрак продолжал преследовать мировую экономику и сдерживать правительства. Из действенных мер оставалась лишь девальвация валюты: стимулирование экспорта за счет переключения спроса на отечественные товары и отказ от импортных. Это работало, хоть и называлось пренебрежительно «обнищанием соседа»²².

В-третьих, не было гегемона, способного скоординировать валютную политику. Крупнейшие державы действовали каждая по-своему, а не вместе. Восстановление если и происходило, было только локальным, но не глобальным.

Страны, которые раньше уходили от золотого стандарта и были меньше скованы этими устаревшими традициями, оправились быстрее. Так что лучше всего себя чувствовали скандинавские государства, следом – Япония, затем Великобритания. В 1933 году от стандарта отказались США и Германия, но Гитлер действовал решительнее Рузвельта с его «Новым курсом», направленным на то, чтобы попробовать все.

И даже тогда большинство сильных мира сего мешали восстановлению. Эти «менялы денег <..> на их высоких местах в храме нашей цивилизации», как назвал их президент Франклин Рузвельт в инаугурационной речи 1933 года, настаивали на «жесткой экономии»: сокращении государственных расходов и сбалансированных бюджетах²³. Правых критиков беспокоило, что, как говорил личный секретарь Черчилля Перси Джеймс Григг, «экономика не может вечно жить не по средствам за счет правительственных финансовых махинаций».

Самый язвительный, если не самый проницательный критик Кейнса в наше время – Джейкоб Вайнер из Чикагского университета – утверждал, что подобная политика работает лишь тогда, когда важен «объем занятости, независимо от ее качества». Он добавлял, что инфляционного краха удастся избегать только до тех пор, пока «печатный станок сможет поддерживать постоянное лидерство» в неизбежной гонке с «деловыми представителями профсоюзов»²⁵.

И снова нельзя не отметить, как история Великой депрессии перекликается с историей Великой рецессии. После Второй мировой войны идеи жесткой экономии отошли на второй план, но продолжали жить в тени. Они вернулись с разрушительной силой в 2008 году. Тогда вновь зазвучали идеи Шумпетера, что массовая безработица – неотъемлемая часть экономического роста, а попытки искусственно защитить неэффективных работников лишь откладывают проблемы. В ноябре 2009 года Джон Кохрейн из Чикагского университета сказал, что не против рецессии, ведь «людям, забивающим гвозди в Неваде, нужно найти себе другое занятие». По его мнению, безработица в таких условиях – хороший стимул.

Кейнс возразил бы: если мерить успех по уровню занятости, то без вмешательства государство обречено. Только активная политика спасала систему²⁶.

Если бы его критики были умнее, считал Кейнс, они бы поняли, что успешный капитализм нуждается в активной поддержке, обеспечивающей полную занятость. А без нее выживут только удачливые новаторы, и только безумцы будут пытаться ими стать. Таким образом, рост будет намного медленнее, чем необходимо. При недостаточном спросе предприниматель вынужден работать «против ветра». Сбережения превышали возможности инвестиций, и разницу покрывали неудачники. Аскетизм, консерватизм и вера в свободный рынок после 1914 года стали смертельно опасными. Длительная Великая депрессия доказала правоту Кейнса.

Только в одном регионе Северной Атлантики кризис был неглубоким, коротким и сменился бурным экономическим ростом – в Скандинавии. Там к власти пришли социалисты, которые начали активную политику: жилищные субсидии, оплачиваемые отпуска и декретные пособия, расширение занятости в госсекторе, помощь молодым семьям и т. п. Все это стало возможным благодаря раннему переходу к мягкой монетарной политике. Так социалисты превратились в социал-демократов, отказавшись от крайностей, что частная собственность – изначальное зло и что только великие и внезапные революционные преобразования помогут создать лучшее общество. Они сосредоточились на результатах. Демократия стала не тактикой, а целью²⁷.

За Скандинавией, сравнительно легко пережившей Великую депрессию, следовала Япония. В 1931 году она отказалась от политики строгой экономии и балансированного бюджета. Спад в стране оказался неглубоким и закончился к 1932 году²⁸. Во многом это произошло благодаря Такахаси Корэкиё – реформатору не из числа старой элиты, «шестерки Мэйдзи», а из следующего поколения. В возрасте 72 лет в 1931 году он в третий раз стал министром финансов и быстро показал, что не верит в европейскую модель «разумных финансов». Япония девальвировала валюту, что сделало ее товары особенно конкурентоспособными и вызвало экспортный бум. Одновременно началось активное военное производство. К 1936 году выпуск промышленной продукции удвоился по сравнению с 1928 годом. Это оказалось эффективной краткосрочной политикой, но плохой долгосрочной: рост оборонной промышленности и потеря гражданского контроля над вооруженными силами привели Японию сначала к войне в Азии, а затем к нападению на две мировые сверхдержавы – Великобританию и США.

Такахаси не дожил до ужаса и трагедии Второй мировой войны. В феврале 1926 года его убили при захвате власти военные мятежники из группировки «Имперский путь» – им не понравилось, что он не увеличил военные расходы.

В других же странах Великая депрессия затянулась. Хуже всего дела обстояли в Германии, где она способствовала приходу к власти Адольфа Гитлера. Он получил массовую поддержку не в 1920-е годы, когда бушевала инфляция, а в 1930-е годы – на фоне массовой безработицы.

Оказавшись у власти, Гитлер отказался от идей жесткой экономии и смог добиться восстановления национальной экономики. Гестапо тогда еще не вмешивалось в повседневную жизнь, и правительство сосредоточилось на инфраструктуре и милитаризации. На этом фоне безработица быстро сократилась²⁹. Гитлер интересовали занятость и вооружение, а не на рост промышленности и национального богатства. В приоритете оказались политические цели и военная мощь³⁰.

С политической эффективностью вопросов не возникает. Но вооружение? Армия? Разве Первая мировая война не научила немцев, и даже нацистов, не повторять этого? Нет, не научила³¹.

Ведущие державы мира регулярно упускают шанс сделать что-то конструктивное для оздоровления мировой валютной системы. Так, Лондонская экономическая конференция в 1933 году развалилась из-за разногласий. Французы хотели сохранить золотой стандарт, британцы уже давно от него отказались и, кроме того, не хотели, как отмечал экономист Барри Эйхенгрин, «связывать свою политику с решениями иностранного партнера [США], в намерениях которого они [были] не уверены».³² Первой очевидной стратегией была скоординированная рефляция[74]. Но она так и осталась нереализованной. Следующую меру – фискальное стимулирование – начали применять только в конце 1930-х годов, когда из-за угрозы войны стало ясно, что военные расходы важнее сбалансированного бюджета³³.

Великобритания оказалась в числе отстающих в гонке за восстановление. Она отказалась от золотого стандарта в сентябре 1931 года, но это не сопровождалось масштабными мерами поддержки. Банк Англии снизил ставку, но правительство почти ничего не сделало. На выборах в октябре консерваторы получили большинство – 78% мест в Палате общин, и восстановление обещало быть медленным и болезненным³⁴.

Хуже всего дела обстояли во Франции, которая держалась за золотой стандарт до 1937 года. Из-за заниженного обменного курса после семикратной инфляции 1920-х годов страна временно стала экспортным лидером. Поначалу Великая депрессия мало затронула Францию. Но экспорт падал, и страны одна за другой девальвировали валюту, чтобы оживить внешний спрос. Те, кто этого не делал, теряли конкурентоспособность, сталкивались с дефицитом и вынуждены были повышать ставки и ужесточать политику. Все это вело к росту безработицы. На фоне политической раздробленности в стране сменилось множество правительств: с 1929 по 1936 год премьерами были более десятка человек, некоторые – по нескольку раз. Лишь в 1936 году Франция, а за ней Нидерланды и Швейцария отказались от золотого стандарта.

Леон Блюм, премьер Народного фронта, пообещал восстановить пенсии, поднять зарплаты бюджетникам, увеличить пособия по безработице, защитить франк, сбалансировать бюджет, сократить военные расходы и рабочий день.

Но выполнить все обещания не удалось.

Блюм отказался от золотого стандарта, но это не привело к росту совокупного спроса: правительство все еще стремилось к сбалансированному бюджету, из-за чего сокращало невоенные расходы. Инвесторы, в свою очередь, опасались социалистической политики. К 1938 году Франция по-прежнему не вернулась к уровню промышленного производства 1929 года.

Затянувшаяся Великая депрессия надолго определила политику и общественное устройство многих стран. Джордж Оруэлл остро чувствовал моральный кризис: «Меня ужаснуло и поразило, что многие стыдились своей безработицы. Я был очень невежественен, но не настолько, чтобы, когда потеря внешних рынков лишила работы два миллиона человек, считать их в этом виноватыми»³⁶.

Но как только безработица перестает рассматриваться как личная вина, рассыпается и утверждение, что любые неприятности на работе – это тоже ваша личная ответственность. И вот уже кто-то вроде Оруэлла представляет угольщиков не как неквалифицированных рабочих с профсоюзом, а угнетенным классом, кого не признавали должным образом:

«Практически все, что мы делаем – от поедания мороженого до пересечения Атлантики, от выпечки хлеба до написания романа, – зависит от угля <..> Только потому, что шахтеры выжимают из себя все потроха, элита может оставаться элитой. И вы, и я, и редактор Times Lit. Supp., и “поэты-неженки”[75], и архиепископ Кентерберийский, и товарищ Икс, автор книги “Марксизм для младенцев” (Marxism for Infants) – все мы обязаны сравнительной благопристойностью нашей жизни бедным труженикам, почерневшим до самых глаз, с забитым угольной пылью горлом»³⁷.

Оруэлл считал, что честность, порядочность, процветание и свобода – главные критерии оценки общества. Но особенно порядочность. Система, не обеспечивающая достойную жизнь таким людям, аморальна.

С началом кризиса стало понятно: старый порядок исчерпал себя. И с ним пошла под откос и демократия. К 1939 году представительная демократия существовала только в США, Франции, Великобритании и нескольких странах северо-западной Европы (Швейцария, Люксембург, Бельгия, Нидерланды, Дания, Норвегия, Швеция и Финляндия).

В СКАНДИНАВИИ УСПЕХ социал-демократов в преодолении кризиса обеспечил им власть на следующие полвека. В континентальной Европе Великая депрессия, наоборот, укрепила авторитарные идеи. Многие стали считать, что Муссолини прав и что фашизм – это путь вперед. Результатом стали диктатуры Франсиско Франко в Испании и Адольфа Гитлера в Германии. Там, где фашизм не снискал успеха, кризис вдохновил революционные идеи и надежды на Советский Союз под руководством Иосифа Сталина.

Более важно, чем медленное восстановление США, было то, что Франклин Рузвельт – избранный в 1932 году – понял главный принцип: нужно тратить деньги. Его политика оказалась достаточно эффективной, чтобы заручиться поддержкой большинства.

Это имело огромное значение. Рузвельт был неординарной фигурой: его избирали четыре раза, он правил 12 лет, а его преемник Гарри Трумэн – еще восемь. Рузвельт был консервативным реформатором – хотел сохранить лучшее, что было в Америке, избавившись от лишнего.

До 1930-х годов кандидаты в президенты США просто не участвовали в национальных политических съездах. Они «ждали вызова», как римский герой Цинциннат, пахавший поле, пока его не позвали защищать Рим. Принято было считать, что не человек ищет должность, а должность человека.

Но Рузвельт в 1932 году нарушил традицию – прилетел в Чикаго и выступил на съезде. Отчасти, как считает историк Уильям Лейхтенбург, чтобы доказать, что больной полиомиелитом человек с парализованными ногами может участвовать в полномасштабной президентской кампании. Рузвельт сказал:

«Я начал <..> с того, что нарушил абсурдные традиции, согласно которым кандидат должен в течение нескольких недель оставаться в полном неведении о том, что происходит <..> Вы выдвинули мою кандидатуру, и я здесь, чтобы поблагодарить за оказанную честь <..> Тем самым я нарушил традиции. Пусть отныне задачей нашей партии будет разрушение глупых традиций <..> Я обещаю вам и себе, что мы будем поддерживать “Новый курс” для американского народа»³⁸.

Он не просто говорил – он действовал. В отличие от многих стран, США не ушли «вправо». Здесь депрессия привела к либеральным реформам.

Почему? Думаю, просто повезло. Повезло, что, когда начался кризис, у власти были республиканцы, которые уже в 1932 году уступили место Рузвельту. Что тот был левоцентристом. Что длительность Великой депрессии позволила реформам укорениться. Что США не пострадали значительно от Второй мировой войны. Все это сыграло огромную роль. Это дало стране силу и волю формировать западный мир. И она сделала это, вдохновляясь идеями «Нового курса», а не реакционной или фашистской моделями.

Обычно американская политика – это вечный компромисс. Но 1930-е годы были иными. В 1932 году Рузвельт победил на выборах с огромным перевесом: 59% голосов избирателей – на 18% больше, чем у Герберта Гувера. Демократы получили большинство в обеих палатах Конгресса. У Рузвельта было широкое поле для действий – и он им воспользовался, хотя поначалу слабо представлял, что именно делать. Но он верил, что может сделать что-то важное. Он просто считал, что нужно действовать и что Герберт Гувер во всем ошибался. Тот экономил, мешал создавать рабочие места, повышал тарифы и поддерживал золотой стандарт. Рузвельт пошел по другому пути.

Так появился «Первый Новый курс». Он предполагал сотрудничество государства и бизнеса, субсидии фермерам, программы строительства и эксплуатации коммунальной и другой инфраструктуры, федеральное регулирование финансовых рынков, страхование банковских вкладов, поддержку ипотеки, помощь безработным, снижение тарифов, сокращение рабочее дня и повышение зарплаты³⁹.

Некоторые меры оказались действительно удачными. Девальвация доллара и шоковый эффект Закона о восстановлении национальной промышленности (NIRA) 1933 года переломили ожидания будущей дефляции. Введение страхования вкладов и реформы банковской системы вернули людям доверие к банкам и стали началом для роста денежной массы. Корпоративный подход и субсидии фермерам все же негативно сказались на ситуации. А вот отказ от балансировки бюджета пошел на пользу. Позитивно сказались обещания справиться с безработицей и облегчить ипотеку. Поддержали ситуацию и планы по крупным госрасходам на инфраструктуру. Все эти шаги не давали кризису усугубиться. Более того, они несколько улучшили положение. Стало заметно легче. Но, кроме девальвации, роста денежной массы, исчезновения страха перед дефляцией и ослабления давления на сокращение бюджета, что еще дали «Сто дней» Рузвельта? Трудно сказать, был ли общий эффект остальной части «Первого Нового курса» положительным или отрицательным. Ясно одно – полного выздоровления он не принес.

Поэтому Рузвельт продолжал реформы – так появился «Второй Новый курс».

Наибольшее влияние на этот этап реформ оказала министр труда Фрэнсис Перкинс. Рузвельт снова призывал к решительным мерам, но у него не было четкого плана, и именно Перкинс стала ключевой фигурой. Ей пришлось преодолеть множество трудностей: она была первой женщиной в истории США, вошедшей в кабинет министров; ухаживала за тяжело больным мужем, страдавшим биполярным расстройством; сталкивалась с недоверием со стороны профсоюзов и руководства компаний, поскольку не поддерживала ни одну из сторон полностью; подвергалась критике правых, когда пыталась не допустить депортации Гарри Бриджеса, коммуниста и профсоюзного лидера моряков с Западного побережья. Несмотря на все это, она занимала пост министра труда двенадцать лет и стала одной из самых результативных фигур в истории кабинета.

Главным и самым устойчивым достижением «Второго Нового курса» стал Закон о социальном обеспечении. Он ввел федеральные выплаты вдовам, сиротам, детям без отцов и людям с инвалидностью. Также была создана практически повсеместная пенсионная система, финансируемая из федерального бюджета. Повышение цены золота в долларах не дало желаемого эффекта, но усиление профсоюзов могло сыграть роль: Закон Вагнера 1935 года установил новые правила в отношениях между рабочими и работодателями. Это укрепило профсоюзное движение, которое сохраняло силу в США еще около полувека. Хотя программы «Второго Нового курса» вряд ли сильно способствовали выходу из Великой депрессии, они изменили США, приблизив страну к умеренной европейской социал-демократии.

Порядок, установившийся с «Новым курсом» и отказом от политики невмешательства, продержался довольно долго. На самом деле невмешательство никогда не было общепринятой позицией среди экономистов – скорее, это была идея, которую подхватили правительства и общественность, а экономисты преподавали. Но до и во время Великой депрессии эта теория оставалась влиятельной.

Позже политика невмешательства, как и его близкий аналог – жесткая экономия, ослабли. В 1933 году экономика США начала восстанавливаться благодаря мерам Рузвельта, хотя полного выхода из кризиса не произошло. К 1941 году радиоприемники были в 82% американских домов, холодильники – в 63%, автомобили – в 55%, пылесосы – в 49%. В 1914 году подобного не было практически ни у кого⁴⁰.

Именно президент-республиканец Дуайт Эйзенхауэр в 1950-х годах написал в письме брату Эдгару, что нельзя считать рынок чем-то «священным». Он заявил, что политика невмешательства мертва (или должна быть мертва) и что ее возрождение – это просто «глупость»:

«Федеральное правительство не может уклоняться от ответственности, которую на него возлагает большинство граждан <..> Если в этом не будет здравого смысла, мы рискуем всем – вплоть до радикальных изменений в Конституции. Вот почему я всегда стремлюсь к “умеренности” в управлении. Если какая-то партия захочет отменить социальное обеспечение, страхование от безработицы, трудовое законодательство или программы поддержки фермеров – ее просто вычеркнут из истории. Конечно, есть небольшая группа, считающая это возможным <..> Но их очень мало, и они просто глупы»⁴¹.

В 1930 году, накануне Великой депрессии, Джон Мейнард Кейнс прочитал лекцию под названием «Экономические возможности для наших внуков». Он предположил, что если человечество научится управлять экономикой – добиваться полной занятости, стимулировать инновации, создавать условия для накоплений и инвестиций, поддерживать веру в справедливость системы, то в будущем, к 2030 году, экономические трудности будут преодолены. И тогда встанет другой вопрос: с какими вызовами столкнется человечество?

Кейнс верил, что благодаря науке, технике и сложному проценту человечество достигнет материального изобилия и «экономическая проблема» перестанет довлеть над людьми. Он писал, что «борьба за существование» всегда была главной задачей, но после ее решения возникнет настоящая, постоянная проблема – как использовать свободу от нужды, чтобы жить разумно, приятно и хорошо⁴².

Это было по-настоящему обнадеживающее и вдохновляющее видение. Даже в условиях надвигающегося экономического кризиса Кейнс видел свет в конце туннеля.