У большинства переживших Великую депрессию она только усилила тревогу, возникшую еще во время Первой мировой войны. Тревогу, что мировой экономический порядок, как и политические режимы отдельных стран, не справляются со своей задачей. Им не удалось вернуть стремительный рост благосостояния. Они не смогли построить общество, достойное героев, и обеспечить стабильную и высокую занятость. К середине Великой депрессии стало ясно, что существующий миропорядок не способен защитить базовые гражданские права.

Он не мог гарантировать людям надежное положение в стабильном обществе, уверенность в завтрашнем дне и справедливую оплату труда. Система даже не смогла предоставить те права, которые рынок обещает в первую очередь: что тот, кто владеет собственностью, получает безопасность, процветание и власть.

На деле все оказалось иначе. Великая депрессия показала, что кризис подрывает даже право собственности. Послевоенные политические потрясения дали понять: само право собственности может оказаться под угрозой. А политическая вовлеченность широких масс, усиленная радио и прессой, подорвала доверие и уважение к элите и к авторитетам. Общество больше не разделяло прежний консенсус. Старый порядок перестал работать.

Что это был за порядок, приведший в период с 1870 по 1914 год к бурному экономическому росту и расширению человеческих свобод? В лучшем случае – псевдоклассический, то есть не что-то уже проверенное временем, а заново изобретенное теми, кто стремился сохранить власть. Как говорил князь Танкреди Фальконери в романе Лампедузы «Леопард» (Il Gattopardo): «Раз мы хотим, чтобы все оставалось как есть, нужно, чтобы все изменилось! Ты понимаешь?»¹

Эта система была только частично либеральной, так как попытки дать рынку больше свободы наталкивались на сопротивление. Каждая реформа, ограничивавшая контроль, была жестокой, долгой и не всегда успешной, особенно если затрагивала интересы богачей и знати. Да, формально людей начали считать равными – отличающимися друг от друга только весом кошелька. Но на деле именно богатство давало доступ к привилегиям элиты и высшему статусу.

Этот псевдоклассический полулиберализм оставался идеалом для многих в 1920-е и даже в 1930-е годы. Откат от перемен эпохи Первой мировой войны и Великой депрессии, возвращение к старому порядку – этого желала значительная, но слабеющая политическая элита на «глобальном Севере». Герберт Гувер до последнего пытался заставить своего преемника соблюдать принципы балансировки бюджета и золотого стандарта.

Но к середине 1930-х годов сторонников этого курса стало заметно меньше. В разгар Великой депрессии мало кто верил, что одна только либерализация рынков сможет обеспечить достаточный рост и справедливое перераспределение ресурсов, чтобы удержать систему от краха. Многие предпочли бы отказаться от старого порядка, чем идти ко дну, пытаясь его спасти.

Какие были альтернативы? С одной стороны – только что появившийся фашизм, а с другой – вдохновленный идеями Маркса и Энгельса социализм. Фашизм уже начал действовать. Социализм же оставался мечтой. Все соглашались, что его реализация пока далека от идеала.

Режим Ленина стал первым примером попытки воплотить идеи Маркса в жизнь – создать реально существующий социализм под управлением так называемой диктатуры пролетариата. Для автора этого термина Иосифа Вейдемейера, как и для Маркса с Энгельсом, «диктатура» означала временный отказ от системы сдержек и противовесов и стандартных процедур для проведения радикальных реформ, при необходимости даже насильственных². Ленин тоже воспринимал это именно так – поначалу³.

Вопрос – в чьих интересах будет это управление?

Ленин считал, власть должна принадлежать пролетариату. Почему бы тогда не устроить «диктатуру народа» – демократию? Потому что все другие классы руководствуются собственными интересами. И если им дать власть, то они будут тормозить неизбежный прогресс. Цель которого – утопия. Что и есть настоящий социализм.

Не скажу ничего неожиданного, утверждая, что реально существовавший социализм стал одной из самых разрушительных тоталитарных идеологий двадцатого века. И признание этого важно.

Пока социализм оставался идеей, он мог означать многое, кроме той системы, что создал Ленин и укрепил Сталин. На Западе начала двадцатого века социалисты часто отстаивали индивидуальную инициативу, разнообразие, децентрализацию принятия решений, либеральные ценности и даже частную собственность – если она не давала власти над другими людьми. В этом, в конце концов, и заключалась истинная свобода. Их целью было устранить несправедливое распределение доходов при капитализме, из-за которого формально свободные люди жили в нищете.

Государственное регулирование и частная собственность не воспринимались как догма. Частное – там, где эффективно, государственное – где необходимо. И большинство верило, что демократия и разумный подход помогут в принятии верных решений. Но были и радикалы, которые отвергали любые предложения по реформированию капитализма. Только после прихода к власти Ленина стало ясно, какими могут быть последствия социализма, ориентированного на уничтожение власти рынка.

Для Ленина и его последователей базовым было убеждение, что Маркс прав. Во всем. Если правильно его понять.

Маркс высмеивал респектабельных бизнесменов своего времени, которые утверждали, что с ужасом смотрят на революцию. Маркс утверждал, что они, в некотором смысле, были самыми безжалостными революционерами. Буржуазия была ответственна за самую величайшую (на тот момент) из всех революций, которая изменила условия человеческого существования к лучшему. В конце концов, именно класс предпринимателей и инвесторов, вместе с рыночной экономикой, которая сталкивала их друг с другом, положил конец дефициту, нужде и угнетению, которые до того были уделом человечества.

Но в этом Маркс видел и неминуемую опасность: буржуазная экономическая система неизбежно должна была стать главным препятствием на пути к человеческому счастью. По его мнению, она мешала справедливому и равномерному распределению ресурсов. Богатые становились еще богаче, бедные – еще беднее. Единственное решение – полностью уничтожить власть рынка.

Я использую слова «неминуемую» и «неизбежно» не для драматического эффекта. Для Маркса неизбежность была средством, чтобы исправить фатальный изъян его учения. Он пытался построить логичную, понятную и неоспоримую теорию. Но потерпел неудачу, потому что ошибался. Рыночная экономика не всегда порождает неравенство. Иногда да, иногда нет. Все зависит от политики государства, которое может по-разному перераспределять ресурсы.

Но утопическое мышление плохо воспринимает идею, что результат зависит от решений властей. Неизбежность стала заплатой на несовершенстве условной неопределенности. Маркс стремился к определенности, а еще доказать, что капитализм обязательно ведет к катастрофе. Он писал: «Чем больше растет капитал, тем больше разделение труда и применение машин. Это усиливает конкуренцию среди работников и снижает зарплаты. Лес рук тянется за работой и становится все гуще, а сами руки становятся все тоньше»⁴. Маркс верил, что такая система не должна стать финалом истории. Капитализм должен был пасть, а средства производства перейти в общественную собственность. Правящий класс должен был сам создать своих могильщиков.

Что потом? Вместо частной собственности – коллективное владение землей и средствами производства. Казалось, все просто: народ отберет власть у немногих богатых и демократичным путем создаст план для улучшения всей экономики. Вуаля – утопия⁵.

Но, конечно, Маркс ошибался.

Рост неравенства не всегда ведет к обнищанию населения. Например, в Великобритании после 1850 года этого не происходило. Хотя разрыв в доходах рос вплоть до 1914 года в Западной Европе и до 1929 года в Северной Америке, ускорившийся экономический рост после 1870 года сделал рабочих богаче, чем раньше.

Впрочем, неудивительно, что Маркс ошибся. Он основывался только на одном примере индустриализации – Великобритании. Здесь в 1840 году рабочие жили хуже, чем в 1790 году. Но технологическая безработица – это не шутка. «Мрачные сатанинские мельницы»[76] в Ланкашире сделали старые навыки бесполезными, и население нищало. Тогда мрачные взгляды Маркса казалась убедительными. В 1848 году его страхи, что капитализм обязательно приведет к несправедливому распределению доходов, выглядели необоснованными⁶. К 1883 году, когда он умер, такое убеждение стало неприемлемым. К 1914 году оно превратилось в догму: не результат анализа, а вопрос чистой трансцендентной веры.

Но если Маркс так ошибался, зачем тогда столько писать о нем? Потому что он стал пророком, а его труды – священными книгами одной из крупнейших идеологических систем мира. Лично мне трудно читать Маркса, не вспоминая откровение Иоанна Богослова с острова Патмос: «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло». Социализм должен был стать раем на земле – Новым Иерусалимом[77], дарованным Богом людям.

Приверженцев у Маркса было немного: из основных – Ленин, Троцкий, Сталин. Были и другие – например, Каменев и Крестинский из первого состава советского Политбюро, но в любом случае это была довольно небольшая группа. И стоит задуматься: а что, если бы на их месте оказались иные люди, с иными характерами и взглядами? Но этого не случилось, возможно, потому что именно они – не просто теоретики, публицисты и амбициозные новички, но и достаточно умные, организованные и жесткие личности – смогли захватить и удержать власть.

Ленин и его преемники до самого конца воспринимали идеи Маркса предельно серьезно. Они пытались их воплотить. Но они не были богами. Они говорили: «Да будет истинный социализм», а получился реальный социализм. Он претендовал на максимальное соответствие мечтам Маркса, но при этом существовал в конкретных условиях, в государстве, которое на пике своего могущества объединяло, возможно, треть населения планеты. Это был не абстрактный идеал, а вынужденное приспособление к хаосу реального мира. По словам пропагандистов реального социализма, он был предельно возможным приближением к утопии.

Скорее всего, сам Маркс отнеся бы к этому реальному социализму с опаской или даже презрением. Но такова судьба многих пророков. Ведь, чтобы построить реальный социализм, пришлось отойти от заветов его основателя. Выяснилось, что, чтобы приготовить омлет, нужно не только разбить яйца, но и понимать, что результат зависит от того, какие яйца есть у вас под рукой. Это важно, поскольку Россия начала двадцатого века была не тем местом, которое теоретики считали подходящим для социалистического эксперимента. И не зря.

В 1914 году Россия была вдвое беднее США и значительно беднее Германии, а неравенство было выше. Средний уровень заработка – около четырех долларов в день. Люди в среднем жили чуть больше тридцати лет, в то время как в Западной Европе – около пятидесяти, а в США – до пятидесяти пяти. Образованная элита состояла в основном из дворян, не игравших активной роли в экономике. Жизнь большинства людей регулировалась феодальными порядками, а не законами рынка и промышленного общества.

Тем не менее Россия впитала некоторые западные идеи – равенство перед законом, народное представительство, отказ от сословных привилегий. Эти идеи проникали через Санкт-Петербург – город, построенный Петром I как окно в Европу. В итоге среди этого потока оказались и труды Маркса с Энгельсом.

В феврале 1917 года пал царь. В октябре Временное правительство было свергнуто большевиками под руководством Ленина. В декабре он распустил Учредительное собрание, которое должно было разработать демократическую конституцию. Власть сосредоточилась в руках Коммунистической партии и ее Политбюро. И это было их единственным преимуществом. Как писал британский историк Эрик Хобсбаум, Ленин признавал, что единственное, что у них было – это факт их власти. Ничего больше⁷.

Затем началась ожесточенная Гражданская война. В ней участвовали «белые» – сторонники монархии, региональные лидеры, стремившиеся к независимости, «красные» – большевики, а также иностранные силы: японская, американская и чешская армии, которые на время взяли под контроль Сибирь. Но основную борьбу в течение трех лет за территорию вели «белые» и «красные».

Чтобы удержать власть и добиться победы, большевикам пришлось привлечь офицеров царской армии. Но можно ли было им доверять? Троцкий придумал выход: к каждому офицеру приставляли идеологически верного политкомиссара, который утверждал его приказы и воспитывал солдат в духе социализма. Эта модель «двойного контроля» легла в основу всей советской системы управления: партия следила за технократами и заставляла их подчиняться. А если кто-то не вел себя как надо, то его ждал ГУЛАГ⁸.

Первой задачей ленинского режима стало выживание. По его мнению, это была ликвидация капитализма путем национализации частной собственности и отстранения предпринимателей от руководства. Но кто будет управлять экономикой, если нет собственников, чьи доходы зависят от успеха предприятий, а значит, у них есть стимул поддерживать их работоспособность и эффективность? Ленин считал, что экономику надо организовывать как армию – сверху вниз, планово, с жестким контролем. А подчиненных нужно повышать, увольнять или расстреливать в зависимости от того, как хорошо они выполняют план.

На этом фоне в России и возник «военный коммунизм» – попытка Ленина воспроизвести централизованную мобилизацию экономики, как в Германии времен Первой мировой войны.

Ленин был впечатлен достижениями Германии на этом поприще. Он считал, что война показала готовность капитализма трансформироваться в социализм. Если Германия могла «руководить экономической жизнью 66 миллионов человек из единого центра», то и «не связанная никакими обязательствами масса» может это повторить, если ею будут «руководить классово сознательные рабочие»⁹. Но как это выглядело на практике? Как можно управлять экономикой без рынка и частной собственности?

Военная экономика Германии началась с того, что правительство продавало облигации или печатало деньги и покупало необходимые товары по рыночным ценам. Это устраивало производителей, ведь они получали прибыль.

Потом, чтобы сдержать рост цен и долгового бремени, власти начали вводить ценовые ограничения, мол, платим как раньше, но не больше. Однако затем ресурсы стали уходить в гражданскую сферу. Тогда появилось нормирование – запрет на использование стратегических материалов на что-то, кроме фронтовых нужд. Предприятия ввели учет остатков, ресурсы распределялись по приоритетам, а деньги стали бухгалтерским инструментом. Планирующие органы решали, что и куда тратить.

Первыми под контроль попали боеприпасы и взрывчатка, потом еда. Военные расходы выросли с одной шестой до двух третей частей национального дохода. Вскоре правительство стало не только управлять поставками на заводы, но и приказывало строить новые.

Так Германия времен Первой мировой войны стала вдохновением для большевиков в Советском Союзе.

Военный коммунизм здесь начался с национализации промышленности, распределения сырья по фиксированным ценам и нормирования использования дефицитных ресурсов. Так зародилась плановая экономика. Ключевые товары контролировались из центра, заводы получали указания сверху и пытались всеми способами – от просьб до махинаций и воровства – выполнить план. Это было крайне неэффективно.

И очень коррумпировано. Но система все же направляла ресурсы на приоритетные производства.

Военный коммунизм обернулся катастрофой для сельского хозяйства – первой из многих. Крестьянский передел земли, который одобрили большевики, обрел популярность. Но еду нужно было отправлять в города, а крестьяне не спешили менять зерно на неинтересные им товары городской роскоши. Власти попытались реквизировать продовольствие. Тогда люди стали прятать запасы. В итоге голодные рабочие возвращались в деревни, где их могли накормить. Заводы с трудом функционировали с оставшимися недоедающими сотрудниками.

Несмотря на неэффективность, коррупцию и все провалы, военный коммунизм сумел мобилизовать достаточно ресурсов, а Красная армия – достать достаточно оружия и выиграть достаточно сражений, чтобы большевики победили в Гражданской войне.

Ключевую роль в принятии решений сыграли отдельные личности.

Победа в войне – заслуга отчасти Льва Троцкого, сумевшего организовать Красную армию и крестьян (они, хоть и ненавидели «красных», которые конфисковали продовольствие, еще больше ненавидели «белых», опасаясь возвращения землевладельцев), а отчасти Феликса Дзержинского, наладившего работу репрессивного аппарата. Коммунисты выиграли потому, что взяли на вооружение беспощадность – как к чужим, так и к своим. Оказалось, что «командная экономика» требует «командной государственности».

И Ленин обладал уникальными способностями для реализации этой жестокой идеологии. По свидетельству писателя Максима Горького, советский лидер любил творчество Бетховена, особенно сонату «Аппассионата». «Готов слушать ее каждый день. <..> Вот какие чудеса могут делать люди!» Однако из-за музыки Ленину хотелось «милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Хм-хм, должность адски трудная»¹⁰.

Из 165 миллионов жителей Российской империи в междоусобном конфликте погибло около 10 миллионов: примерно 1 миллион красноармейцев, 2 миллиона «белых» и 7 миллионов мирных жителей. К этим потерям, возможно, еще стоит добавить 7 миллионов умерших от испанки, 2 миллиона погибших в Первой мировой и 100 тысяч – в русско-польской войне. К 1921 году уровень жизни в России снизился на две трети, промышленность сократилась на 80%, а средняя продолжительность жизни – до двадцати лет. Кроме того, от империи откололись значительные западные территории. Множество генералов и офицеров погибло или уехало за границу. Либеральные и социал-демократические силы уничтожались как «белыми», так и «красными». Основная часть бывшей империи перешла под власть Ленина и превратилась в СССР – Союз Советских Социалистических Республик.

Перед небольшой группой социалистов, собравшихся вокруг Ленина еще до революции и закаленных в Гражданской войне, встал вопрос: как управлять страной и строить социалистическую утопию.

Они приступили к делу, надеясь на помощь идейных соратников. Ведь марксистско-энгельсовская теория диалектического и исторического материализма убеждала их, что революция в России запустит цепочку аналогичных коммунистических восстаний в развитых индустриальных странах Западной Европы. Тогда они помогут бедной аграрной России быстрее перейти к промышленному развитию, необходимому для достижения полноценного социализма. Наибольшие надежды Ленин возлагал на Германию – промышленного лидера Европы с активной социалистической партией.

Однако коммунистические режимы в Венгрии и Баварии продержались недолго. В итоге только русская революция оказалась единственной успешной. На конец Первой мировой реальный социализм существовал лишь в одной – хотя и большой – стране, где на самом деле мало кто верил в возможность его построения.

Для начала пришлось отказаться от военного коммунизма и перейти к «новой экономической политике» – НЭПу. Она допускала свободное ценообразование, торговлю, накопление богатства, а государственные заводы могли получать прибыль – или терпеть убытки и увольнения. Начал расти класс торговцев и посредников – тех, кого Кейнс называл «терпимыми преступниками». Это был компромисс: капитализм под контролем государства, социалистические предприятия, но ориентированные на прибыль. И хотя поводок дергали редко, он никуда не делся.

Частично такая гибкость объяснялась ограниченными возможностями централизованного правительства. Даже в середине 1930-х годов плановики могли отслеживать запасы только по сотне ключевых товаров. Их движение контролировалось централизованно, и за невыполнение плана предприятия наказывались. Все остальное обменивалось либо за наличные, либо по блату. Связи играли огромную роль.

Когда ни блат, ни рынок, ни централизованное управление не помогали, в дело вступали толкачи – скажем так, «агенты по бартеру». Они находили нужные материалы, узнавали их цену и подбирали, на что можно их обменять¹¹.

Если это звучит до боли знакомо, то не зря.

Один из парадоксов капитализма в том, что внутренняя организация большинства компаний напоминает советское планирование. Внутри фирм ресурсы распределяются не через рынок, а через задачи, личные отношения, стремление угодить начальству и помочь коллегам. Люди помогают друг другу, обмениваются услугами, добиваются необходимого, используя уговаривание, неформальные связи или личные деньги. Внутри компании работают одновременно план, рынок, бартер и блат – в разных пропорциях.

Главное отличие – коммерческие фирмы встроены в рыночную экономику. Поэтому они всегда стоят перед выбором: делать что-то своими силами или купить у других участников рынка. Этот выбор заставляет капиталистические предприятия повышать свою эффективность. Также они всегда окружены множеством посредников. В СССР таких рыночных связей между организациями не было, что делало экономику крайне неэффективной.

Тем не менее контроль материального баланса – необходимая мера во время войны. В условиях мобилизации важны конкретные цели, и жесткое управление в этом случае эффективно. Но хотим ли мы жить в обществе, где мобилизация никогда не заканчивается?

После революции Ленин прожил всего несколько лет. В мае 1922 года он перенес инсульт, в июле вернулся к работе, но в декабре у него случился второй удар, а в марте 1923 года – третий, после которого он почти перестал говорить. В январе 1924 года он впал в кому и умер. У него было время подумать, кто должен возглавить страну после него.

Во время болезни в так называемом «Завещании Ленина»[78] он выразил мнение о возможных преемниках¹².

Иосиф Сталин обладал неограниченной властью, но использовал ее без должной осторожности.

Лев Троцкий был, возможно, самым способным, но слишком самоуверенным и чрезмерно увлеченным «чисто административной стороной».

Феликс Дзержинский, Серго Орджоникидзе и Сталин проявляли «великорусский шовинизм».

Николай Бухарин хоть и выглядел марксистом, но было в его взглядах «что-то схоластическое, то есть средневековое и обскурантистское».

Георгий Пятаков был слишком увлечен администрированием, чтобы можно было ему доверить серьезные политические вопросы.

В постскриптуме Ленин подчеркнул, что Сталин «слишком груб», а это недопустимо для генсека. Он предлагал заменить того на кого-то «более терпимого, более лояльного, более вежливого и более внимательного к товарищам, менее капризного и т. д.». Эта «деталь» имела «решающее значение».

После Гражданской войны Ленин назначил Сталина генеральным секретарем. Тогда это казалось технической должностью для исполнительного и преданного, но не обладающего большими способностями человека. Но кадровый контроль в руках Сталина стал мощным оружием, чего никто не предвидел.

Одной из ошибок Ленина стало то, что он ни до кого не сумел донести свои поздние предупреждения – они остались неуслышанными. Он не сумел использовать свой авторитет, чтобы определить преемника. Не создал механизмов, с помощью которых народ или хотя бы рабочий класс могли бы выразить свою волю. Он недооценил ту самую «деталь», которую сам же назвал решающей.

В итоге преемника выбирала партия. А кто был партией? Она была народной. А кого выбрал народ? Сталина. В результате кампаний по набору новых членов численность партии достигла миллиона. Сталин, как генсек, назначал местных секретарей. Те, в свою очередь, контролировали вступление в партию и выбирали делегатов, которые на съездах голосовали за предложения своего начальства. А над всеми стоял Сталин.

После смерти Ленина и трехлетнего перерыва партия сплотилась и в 1927 году признала Сталина своим лидером.

Прежде чем обсуждать личность Сталина и последствия его правления, стоит остановиться и посмотреть, в каком состоянии находился СССР в 1927 году. К этому времени страна вернулась к показателям 1914 года по численности населения, продолжительности жизни, уровню промышленности и условиям существования. Проблема выживания была решена. Имперской аристократии, поглощающей ресурсы и жившей феодальными привычками, больше не существовало. Если бы преемники Ленина не совершали разрушительных ошибок и продолжали обращаться к народу за оценкой своей работы в условиях войны и хаоса, они могли бы долго оставаться популярными.

Конечно, оправившийся Советский Союз по-прежнему сталкивался с угрозами, ставившими под сомнение его существование. Верхушка власти всерьез опасалась, что индустриальные капиталистические страны могут попытаться свергнуть их режим. Они считали, что однажды социалистическому государству снова придется воевать, чтобы выжить. Советские лидеры помнили, что уже прошли через две войны: Гражданскую, в которой Великобритания и Япония как минимум раздумывали о поддержке противников большевиков, и войну с Польшей. В Советском Союзе ясно осознавали свою экономическую и политическую слабость. Противостоять внешним опасностям им помогала идеология, небольшая группа преданных сторонников и бюрократический аппарат, управлявший экономикой, восстановленной до уровня 1914 года. Но больше всего им не хватало времени.

И они были правы.

Не будет большим открытием напомнить, как 22 июня 1941 года нацистская Германия напала на СССР. Ее целями было уничтожить еврейский большевизм как идею, политическое движение и режим, а также подчинить или уничтожить основную массу населения Советского Союза. Освобожденные территории предполагалось передать немецким фермерам для расширения хозяйств и увеличения «жизненного пространства» – Lebensraum – для немецкой нации¹³.

Мог ли быть другой путь? Никто не предсказывал, что Советский Союз превратится в государство с масштабной системой репрессий. Однако отказ Ленина создать систему политической преемственности или институциональные механизмы внутри партии означал, что страна, скорее всего, вернется к старым порядкам. Это вело к появлению нового «царя». А в условиях хаоса и нестабильности он мог вести себя как Иван Грозный. И им стал Иосиф Сталин, урожденный Джугашвили.

Сталин пришел к революционной деятельности после того, как его исключили из духовной семинарии. Его четырежды ссылали в Сибирь – каждый раз он сбегал и возвращался в Грузию. Это выглядело подозрительно: как ему удавалось бежать и почему он не боялся возвращаться? Позднее Троцкий и другие предполагали, что до Первой мировой войны Сталин работал на царскую охранку – тайную полицию, шпионившую за революционерами.

Как бы там ни было, в 1912 году Ленин выбрал его для ведения агитации на окраинах империи. После падения императорского режима Сталин первым из крупных большевиков прибыл в Петроград (бывший Санкт-Петербург). Ленин выдал ему пост редактора партийной газеты «Правда». Во время Гражданской войны Сталин отвечал за удержание поддержки революции среди тех же этнических групп, которых он пытался мобилизовать ранее. Став генеральным секретарем, он начал контролировать состав партии, а значит, по сути, то, чем партия являлась. Позже драматург Бертольт Брехт писал, что социалистические правители хотели бы «распустить народ и выбрать новый». Для сталинской партии это стало реальностью¹⁴. Поэтому неудивительно, что Сталин победил, хотя и нажил при этом немало врагов. Ожидаемо, что такая параноидальная личность решила действовать радикально.

Феликс Дзержинский умер от сердечного приступа в 1926 году, до того как Сталин полностью утвердил свою власть. Всех остальных упомянутых в ленинском «завещании» он уничтожил – кроме Троцкого и, возможно, Орджоникидзе. Первого сначала выслали, а в 1940 году убили в Мехико ледорубом. Второй, вероятно, успел покончить с собой, прежде чем за ним пришли. Так или иначе, Сталин ликвидировал всех бывших соратников и возвысил тех, кто полностью от него зависел и сохранял жизни и власть по его воле.

Большевики считали, что страны с несоциалистическим строем воспринимают их как смертельную угрозу. Все внутри партии были уверены, что спасение России – в быстрой индустриализации. Но как убедить крестьян производить больше зерна, если обменять его было не на что?

Маркс описывал индустриализацию Британии как процесс «первоначального накопления»: аристократы отнимали землю у крестьян, ухудшая их жизнь, чтобы заставить их идти работать в города.

Для Маркса это был ужасный, но логичный итог капиталистического развития. Большевики восприняли эту марксистскую критику британского пути как руководство к действию. И Сталин, и Троцкий, и Преображенский, и другие пришли к выводу: быстрая индустриализация возможна только при условии экономической войны с крестьянами. Власть сознательно ухудшала их положение, чтобы за счет их труда прокормить и заселить растущие мегаполисы. А зарплаты в этих городах удерживали на уровне, достаточном для привлечения новых рабочих, но не выше. Так появилась система пятилетних планов.

Результатом стал «товарный голод»: производство переключилось с потребительских товаров на капитальные. Легкая промышленность уступила место тяжелой, а это в конце концов привело к «зерновому голоду». Возник «кризис ножниц»: цены на промышленные товары росли, а на сельхозпродукцию – падали. То есть график цен напоминал открытые ножницы. Крестьяне не могли покупать промышленные товары и теряли мотивацию что-либо продавать. Городам стало не хватать продовольствия, что ставило под угрозу выполнение пятилетнего плана и, по мнению большевиков, само выживание страны.

Сталин считал, что виноваты «кулаки» – зажиточные крестьяне, которые, по его мнению, прятали зерно, надеясь продать его позднее по несправедливо высоким ценам.

Нет «кулаков» – нет проблемы.

Правительство решило, что надо что-то делать с теми, кто производит излишки, но не хочет ими делиться. Решение? У них забрали землю, животных и загнали в колхозы. Уровень их жизни сознательно сделали хуже, чем у остальных. Предполагалось, что большинство крестьян будет спокойно жить, а против будут только «кулаки» – с ними обещали разобраться. После этого излишки можно было бы без помех отправлять в города, а сельскую местность вообще не снабжать товарами³.

Правительство ошиблось.

Около 94% из двадцати пяти миллионов крестьянских хозяйств были сведены в совхозы и колхозы – в среднем по пятьдесят человек в каждом. Многих крестьян расстреляли, другие умерли от голода. В 1930-х годах миллионы были сосланы в сибирские исправительно-трудовые лагеря. Погибло около пятнадцати миллионов человек. Урожайность упала на треть. Поголовье скота сократилось вдвое¹⁵.

Была ли от этой политики польза? Вряд ли. Гораздо проще было бы наладить производство товаров, нужных крестьянам, и стимулировать обмен. Крепостное право неэффективно, особенно если крестьяне, предчувствуя репрессии, забивают скот и съедают его до прихода чиновников. Эффективнее было бы сохранить жизнь миллионам убитых (двум? пяти? пятнадцати?) и вовлечь их в товарный оборот.

Тем не менее, несмотря на все ужасы, большевики добились результатов. В первой и второй пятилетках советская статистика показывала: промышленное производство, которое в 1928 году было всего на 11% выше уровня 1913 года, к 1933 году выросло на 181%, а к 1938 – на 558%. Приоритет отдавался тяжелой промышленности: угольной, сталелитейной, химической, энергетической. Товары для населения – может быть, как-нибудь потом.

Планы включали ряд конкретных целей – достроить плотину, построить несколько доменных печей, открыть угольные шахты. Эти задачи следовало выполнить любой ценой. Главная цель – развитие тяжелой металлургии. А для этого нужно было получить американские технологии – либо купить их за границей, либо создать на месте. В рамках этих планов в Магнитогорске, на Урале, планировалось создание «стального города», который должен был получать уголь с китайской границы. Без Магнитки Сталину вряд ли удалось бы выиграть Вторую мировую войну. Ведь с июля 1941 года по конец 1943 года заводы западных территорий СССР находились под контролем немцев. В то же время к востоку от Москвы строились плотины, автомобильные, тракторные и танковые заводы. Проблему нехватки населения в этих регионах сочли решаемой.

Но как Сталин собирался привлечь рабочих на новые заводы, если платить им было нечем? Ответ – с помощью мобилизации. Введение внутренних паспортов уничтожило свободу передвижения. Доступ к жилью и продовольствию зависел от работы и лояльности начальству. Удержаться на рабочем месте означало сохранить не только средства к существованию, но и жизнь – ведь всегда присутствовала угроза ареста, ссылки в концлагерь или расстрела за «вредительство». В начале индустриализации проходили показательные суды над инженерами, обвиненными в срыве планов.

Резкое ухудшение условий в деревне вызвало массовый отток населения. Жизнь в городе, хотя и тяжелая, была предпочтительнее, чем существование колхозника. В 1930-е годы в города и на заводы переехало более 25 миллионов человек. Это дало результат: во Вторую мировую СССР обогнал Германию и Британию по выпуску боевой техники, и часть ее была вполне приемлемого качества. Правда, стандарты были низкими: танк Т–34С, например, был рассчитан на шесть месяцев службы и всего один день интенсивного боя.

Заявления о почти семикратном росте промышленного производства с 1913 по 1940 год были сильно преувеличены. Вероятнее, к 1940 году производство выросло в 3,5 раза по сравнению с 1913-м годом – если считать по общепринятой методике. По оценкам одного исследователя, реальный национальный продукт СССР с 1928 по 1958 год увеличивался в среднем на 4,5% в год – впечатляюще, но ценой огромных жертв.

За невыполнение планов рабочих расстреливали или ссылали в лагеря. Интеллигенцию карали за недостаточную лояльность или «несовременные» взгляды. Поддержка линии партии, актуальной в прошлом году, но устаревшей в текущем, тоже могла привести к смерти.

Не лучше обстояло дело и у партийных активистов, чиновников и сотрудников НКВД. Во время «Большого террора» 1930-х годов были уничтожены или сосланы более пяти миллионов человек из числа государственных служащих и членов партии. Горькая ирония в том, что самым опасным местом в стране стали верхние эшелоны власти. Из 1,8 тысячи делегатов 17-го съезда партии 1934 года к 18-му съезду 1939-го года дожили менее 10%. Остальные были мертвы, в тюрьме или в ссылке. Оказались расстреляны и ведущие генералы Красной армии. К началу Второй мировой войны партийные ряды более чем наполовину состояли из новых членов, вступивших в конце 1930-х годов. Они прекрасно понимали, что обязаны своим положением лично Сталину и его окружению.

Из-за плохого учета мы до конца не знаем, сколько все-таки людей погибло. О числе убитых оппонентов, «врагов» режима и случайных жертв известно меньше, чем о потерях скота в те же годы. Мы знаем, что сибирские концлагеря снова и снова заполнялись миллионами. «Архипелаг ГУЛАГ» первоначально вырос после высылки «кулаков» во время коллективизации. В конце 1930-х годов его наполнили и жертвы новых чисток. Во время войны в лагерях оказывались и те, кто нарушал воинскую дисциплину или требовал дополнительной проверки. После Победы бывшие военнопленные проходили обязательные фильтрационные процедуры; по их итогам часть направлялась в трудовые подразделения, где условия были крайне тяжелыми, и многие не выдерживали такой нагрузки.