Пожалуй, самая грустная книга на моей полке – «Великое заблуждение» (The Great Illusion) Нормана Энджелла. Это переиздание «Оптической иллюзии Европы» (Europe's Optical Illusion), впервые вышедшей в 1909 году. Она вполне может занять почетное место в жанре «они не могли этого предвидеть». Сегодняшний читатель невольно испытывает печаль – слишком уж хорошо мы знаем, чем все обернулось. И хочется, чтобы те, кто читал Энджелла, не только восхищались его мудростью, но и руководствовались ей.

Главная идея книги – опровержение убеждения, что война и территориальные завоевания ведут к развитию общества и росту благосостояния. «Если национальное богатство можно просто отнять силой, – писал он в своей следующей работе – Peace Theories and the Balkan War[60], – тогда маленькие страны действительно находятся в опасности, а австриец должен быть в лучшем положении, чем швейцарец». Но это не так. В качестве примера он указывал, что «бельгийские государственные облигации котируются выше немецких», несмотря на скромные размеры страны и ее военную слабость. По его словам, «именно такие простые наблюдения и лежащие в их основе очевидные факты помогут лучше понять предмет войны»¹.

Если бы люди действительно прислушивались к таким фактам, он был бы прав.

Энджелл справедливо утверждал, что странам дешевле торговать друг с другом, чем воевать за ресурсы, проливая кровь собственного народа. По его мнению, идея расширять империи ради новых земель и подданных устарела и потеряла смысл, особенно в эпоху разрушительных промышленных войн. А стремление навязать другим свои верования силой – еще одна привычка, которую человечество уже переросло.

Он был прав: экономически война больше не имела смысла. Но он трагически ошибался, полагая, что человечество это осознало.

В ИСТОРИЯХ ЕСТЬ ПРОТАГОНИСТЫ. Они принимают решения и действуют. Мы привыкли мыслить через образы таких главных действующих лиц. Вот канцлер Отто фон Бисмарк, который плетет политические интриги, чтобы удержать власть. Вот рабочие, готовые поддержать его на выборах в обмен на медстраховку. А вот Германия, выбравшая путь социальных демократии и страхования раньше других². Часто мы используем метафоры: океан «стремится» к Луне, и мы ощущаем приливы и отливы, или молния «ищет» путь к земле. Нам так проще думать – возможно, иначе мы и не можем.

Таким образом, главными героями «долгого двадцатого века» становятся две противоборствующие идеи. Одна – Фридриха фон Хайека: «рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно». Другая – позиция Карла Поланьи: рынок создан для человека, а не человек для рынка. В век, где главную роль играла экономика и ее постоянные трансформации, почти все другие герои прониклись, по крайней мере, одной, а то и обеими этими идеями. Мыслители, ученые, рабочие, представители власти – все пропускали их через себя. То, как эти идеи были истолкованы, стало судьбоносным.

Исторические процессы часто кажутся почти неотвратимыми. Решения одних людей уравновешиваются действиями других. Если некто не использует какую-то возможность, это рано или поздно сделает кто-то другой. Иногда кажется, что все могло бы пойти иначе – но неясно, в какой именно момент. Даже такие личности, как Никола Тесла, Герберт Гувер, Ли Хунчжан и прочие, скорее ускоряют перемены, чем изменяют ход истории. Значение имеют не столько они сами по себе, сколько их коллективные действия. Но бывают моменты, когда все решает конкретный человек, его выбор и случай.

Пару глав назад мы сместили акцент с экономики на политэкономию – стали смотреть, как люди управляют друг другом и пытаются регулировать экономику, чтобы сохранить или создать «хорошее общество». Затем мы перешли к империям – изучали, как одни народы руководят другими. Это сузило наш взгляд: важны стали отдельные государства, особенно североатлантические страны и их колонии. В этой главе мы пойдем дальше. Мы посмотрим туда, где доминируют выбор и случайность, – на войну, государственное управление и высокую политику. Здесь в центре всего – личности.

В начале 1914 года мир переживал невиданный подъем. Несмотря на проблемы, это было время процветания и относительного покоя. Будущее казалось светлым. Но Первая мировая все изменила. Европа осталась лежать в руинах. И нельзя сказать, что к этому итогу привел логичный путь.

Как же понять это отклонение от хода истории, который мы, экономические аналитики, считали естественным? Начать стоит с событий за десять лет до выхода книги Энджелла «Великое заблуждение». В 1899 году Великобритания начала в Южной Африке Вторую бурскую войну³.

Ясно, что этот конфликт стал сознательным выбором страны, ведь ранее Британия действовала иначе. С 1860-х годов ее имперская политика часто заключалась в передаче власти местным жителям колоний (естественно, белым) – канадцам в 1867 году, австралийцам в 1901 году, новозеландцам в 1907 году. Южная Африка получила автономию только в 1910 году. А в 1900-х годах Лондон выбрал другой путь и направил туда 250 тысяч солдат – чтобы убедить 200 тысяч буров в том, что ими должны управлять британцы.

Голландцы начали заселять юг Африки в 1652 году. Буры – их потомки. В девятнадцатом веке они оказались под властью Британии и, недовольные этим, создали свои республики – Трансвааль и Оранжевое Свободное Государство. Англичане долгое время не вмешивались – пока сложившийся расклад не перестал их устраивать.

Министр по делам колоний Джозеф Чемберлен, отец будущего премьера Невилла Чемберлена, потребовал от буров равных прав для британцев, что напрямую затрагивало сферу добычи ресурсов. Либо согласие – либо война.

Чего могла опасаться самая могущественная империя мира из-за двух неиндустриальных республик, даже с учетом наличия у них месторождений золота и других минералов? Больше, чем можно подумать. Бурская армия осадила британские гарнизоны в Мафекинге, Ледисмите и Кимберли, а также нанесла поражения в ряде сражений. При Стормберге было пленено 600 из трех тысяч британских солдат, при Магерсфонтейне – 1,4 тысячи убитых и раненых. Попытка переправиться через Тугелу обернулась для британцев потерей 1,2 тысячи солдат против 50 у буров.

Короткой и победоносной война Джозефа Чемберлена не стала. Если бы британцы просчитали затраты и эконмические последствия, то предпочли бы мирные переговоры. Но они этого не сделали.

Вместо этого с февраля 1900 года в Южную Африку отправили еще четверть миллиона солдат – по нынешним (на 2021 год) меркам эквивалент двух миллионов американцев. Это обеспечило англичанам пятикратное превосходство. Новый командующий, фельдмаршал Робертс, действовал решительно: в марте пал Блумфонтейн, в мае – Йоханнесбург, в июне – Претория.

Но конфликт не закончился. Буры перешли к партизанской войне и продолжали борьбу еще полтора года. Они даже взяли в плен британского генерала лорда Метьюэна.

Что делает оккупационная армия, не знающая языка и сталкивающаяся с повстанцами? Британская империя изобрела концлагеря. Если где-то действуют партизаны, то принимается решение изолировать все население. Колючая проволока, минимум еды и плохая гигиена. А после построить форты и растянуть заграждения, чтобы ограничить движение противника.

В этих лагерях умерли около 30 тысяч буров, в основном дети. Всего в той войне погибло около 100 тысяч человек: 30 тысяч бурских мирных жителей, восемь тысяч британских солдат в бою, 14 тысяч – от болезней, 10 тысяч буров, а также около 30 тысяч коренных африканцев, о которых в то время почти не вспоминали.

Великобритания мобилизовала 2,5% всего мужского взрослого населения, и каждый десятый из них погиб.

Можно ли было всего этого избежать? Вероятно, да. Но большая часть Британии так не считала.

Всеобщие выборы 1900 года стали крупной политической победой консерваторов во главе с лордом Солсбери. Их прозвали «хаки-выборами» из-за цвета военной формы, ставшей символом кампании. Этот термин прижился и стал обозначать любые выборы, на которые сильно повлияла война. В 1902 году был подписан мир, закрепивший вхождение двух бурских республик в состав Британской империи. А к 1910 году Южная Африка стала самоуправляемым доминионом для белых с африкаанс и английским в качестве официальных языков. Но ее население, которое могло голосовать, относилось к Вестминстеру примерно так же недружелюбно, как ирландцы в то же время⁴.

Что же не так было с британским электоратом? Почему они не подумали, что лучше договориться и сразу создать автономный доминион для белых? Потому что они были националистами.

Кто такой националист? Например, уважаемый немецкий социолог и либерал своего времени Макс Вебер. В своей лекции 1895 года «Национальное государство и экономическая политика», прочитанной при вступлении в должность профессора Фрайбургского университета, он выразил мнение, с которым в тот момент соглашались многие:

«Мы все считаем, что немецкий дух должен быть сохранен. Немецких крестьян и батраков на востоке не вытесняют напрямую. Но в повседневной, тихой и тоскливой борьбе они теряют свои земли и уезжают, уступая место менее развитой расе. Будущие поколения будут судить нас не по тому, какую экономику мы им оставим, а по тому, сколько жизненного пространства мы для них отвоюем»⁵.

Вебер, темноволосый белый немец, боялся людей, таких же, как он, но говорящих по-польски. Под влиянием этого страха он писал: «…экономическая политика Германии и ее ценности должны быть исключительно немецкими».

Все мы знаем, что это значит. О последствиях этого мышления мы еще будем неоднократно говорить. Но стоит понимать: никто не принимает решения в полной изоляции или исключительно в поисках выгоды. «Материальные интересы ведут поезда истории, – любил говорить Вебер, – но направляют их идеи»⁶. Если кто-то решает выбрать путь войны, а не мира, это часто происходит потому, что его окружение разделяет эти же убеждения. Национализм не просто подменяет взгляды, он может их исказить.

Это видно и на примере одного человека. Спустя 48 лет после речи Вебера гитлеровская группа армий «Юг» сражалась с Красной армией на территории Украины за «место под солнцем» для Германии. Командовал ею человек, при рождении названный Фриц Эрих Георг Эдуард фон Левински⁷.

«Фон» указывает на дворянское происхождение. Но «Левински» (Левиски) – не немецкая фамилия. Суффикс – ский – славянский и указывает на польские корни. И еще между «фон» и «–ски» есть «Леви».

В мире нет более еврейской фамилии, чем «Леви».

Тем не менее Левински преданно служил Гитлеру, командуя войсками, которые фанатично воевали за режим, стремившийся уничтожить как можно больше евреев, поляков, русских и других славян. Он был усыновлен тетей и дядей по материнской линии и взял их фамилию – «фон Манштейн». Под этим именем он сделал карьеру в императорской, веймарской и нацистской армиях.

Манштейн, урожденный Левински, был убежденным националистом. Как и Вебер, он считал недопустимой перспективу «молчаливой и тоскливой борьбы» на пограничных территориях, где соседствуют похожие по виду люди, но говорящие на разных языках. Для него и миллионов других националистов что хайековские, что поланьевские идеи рыночной утопии казались наивными. Его путь в армию был предрешен: в его роду было пятеро генералов, включая обоих дедов, а его родственница была замужем за Паулем фон Гинденбургом – будущим президентом Веймарской республики.

В индустриальных центрах вроде Гамбурга и Эссена предприниматели нуждались в рабочих. Они предлагали крестьянам с востока более высокую зарплату и лучшие условия жизни, и те переезжали. Это привело к оттоку работников из сельского хозяйства, и землевладельцы стали нанимать польских мигрантов из долины Вислы и дальше на восток. Беспроигрышный вариант, не так ли?

Оставшееся на Висле польскоязычное население было счастливо: оно получило больше земли. Польскоязычные переселенцы в Германию были счастливы: они получили высокие зарплаты и лучшую жизнь. Немецкоязычные землевладельцы были довольны: они получили дешевую рабочую силу и могли продавать задорого зерно развивающемуся немецкому Западу. Немецкоязычные рабочие, переехавшие на запад, были довольны: они тоже получили высокие зарплаты и лучшую жизнь. Немецкоязычные промышленники и купцы были довольны: у них появилось больше рабочих рук. Наконец, государство было довольно: у него была сильная экономика, больше налогов, меньше бедности, а значит, и меньше рисков народного недовольства.

Казалось бы, довольны были все. Но нет – были и недовольные. Кто? Макс Вебер и другие немецкие националисты.

До Первой мировой войны Вебер придерживался левоцентристских взглядов – он не был социалистом, но выступал за демократию, просвещение, процветание и против паразитических аристократий и жестких иерархий.

Страшно, что в тот момент национализм был характерен не только для Германии. Он распространился по всей Европе и рассматривался как инструмент самоутверждения и сплочения, а война виделась не катастрофой, а возможностью усилить нацию и получить выгоду, какой бы она ни была.

Но если не поддаваться националистическим лозунгам, становится очевидно: лидеры, принимавшие решения о начале войны, в лучшем случае ошибались, в худшем – были преступно безумны. Война привела к катастрофе. Монархи проигравших держав потеряли все, а «победа» оказалась условной: в Первой мировой войне погибло около 10 миллионов человек. А если учитывать эпидемию испанского гриппа, усугубленную из-за войны миграцией, разрухой и голодом, число жертв достигает 50 миллионов.

Империю Габсбургов беспокоил сербский национализм, особенно идея объединения южных славян в одну нацию. Сербы, боснийцы, хорваты, словенцы – все должны были стать «югославами», а главной преградой считались турки и австрийцы.

Прошло всего 80 лет с момента, когда сербы и хорваты считались братьями и готовы были воевать друг за друга, до 1994 года, когда они не смогли жить в одной местности, не прибегая к насилию и этническим чисткам. Это одна из самых злых шуток истории – или, точнее, людей над самими собой.

Австро-Венгерская монархия хоть и ограниченно, но сохраняла порядок, допускала торговлю, религиозную и частично политическую свободу. Это была далеко не худшая форма правления. Но ее все равно свергли.

Летом 1914 года боснийский террорист, добивавшийся независимости Боснии и объединения ее с Сербией, убил наследника престола Австро-Венгрии Франца Фердинанда и его жену. Возможно, убийца получил поддержку от сербской разведки, хотя сербский король об этом, скорее всего, и не знал⁸.

Для старого австрийского императора Франца Иосифа это было личным оскорблением. Он и его окружение считали, что Сербию нужно наказать, чтобы сохранить престиж и упрочить свои позиции на Балканах. Риск казался оправданным, ведь ряд предыдущих войн (Балканские войны начала двадцатого века, Русско-японская война 1905 года, Франко-прусская война 1870 года, Австро-прусская война 1866 года, Прусско-австро-датская война 1864 года, Франко-австрийская война 1859 года) были короткими. Даже более длительные Крымская война 1853–1856 годов и Гражданская в США 1861–1865 годов не воспринимались как нечто ужасное.

Это стало ошибкой.

Для не такого уж и старого русского императора Николая II было важно показать, что Россия – защитница славян на Балканах.

Для тоже не такого уж и старого германского императора Вильгельма II было важно обеспечить Германии достойное «место под солнцем» в результате быстрой победы над Францией и Россией. Решение поддержать Австрию было почти автоматическим: ведь «железный канцлер» Отто фон Бисмарк уже побеждал в коротких войнах. Это ему принадлежат слова: «Великие вопросы эпохи решаются не речами и резолюциями большинства, а железом и кровью».

Франции нужна была война, чтобы вернуть Эльзас и Лотарингию, захваченные Германией в 1870 году. И для политиков, и для населения это стоило того, чтобы убивать людей. Британцы хотели доказать, что ими нельзя помыкать. К тому моменту Германия создала флот, угрожавший Британии, и та предпринимала ответные шаги. Вспомним шутку Уинстона Черчилля, что правительство готово было потратиться на четыре новых дредноута в год, адмиралы требовали шесть, а в итоге построили восемь.

Ошибались все. Империя Габсбургов исчезла. Франция, хотя и вернула желаемые земли, потеряла целое поколение молодых людей. Британия ослабла и тоже потеряла целое поколение. Русский император и его семья лишились жизни, а Россия не только понесла человеческие потери, но и утратила шанс на более счастливый для себя двадцатый век.

Германия не получила свое достойное «место под солнцем», Вильгельм лишился трона, страна потеряла политическую и военную самостоятельность и множество молодых жизней, открыв дорогу гитлеровскому Третьему рейху. Только тридцать лет спустя соседи Германии поняли, что сдержать ее помогла бы не армия, а экономическая интеграция.

Почему все это произошло? Во-первых, из-за национализма. Во-вторых, из-за господствовавшей логики, что лучше победить сейчас, чем проиграть позже.

Но это было еще не все. Решающую роль сыграла аристократия. Хотя Европа начала двадцатого века – это мир фабрик, рабочих и инженеров, в министерствах и штабах сидели дворяне. То есть аристократическая, землевладельческая и военная элита контролировала многие рычаги пропаганды и власти. Также ее поддерживали промышленники, стремившиеся получить прибыль. Например, в 1879 году в Германии случился «брак железа и ржи»: введение тарифов на импорт британской стали (для защиты отечественных промышленников) и на импорт американского зерна (для защиты немецких землевладельцев)⁹.

Накануне Первой мировой войны элиты все чаще становились той частью общества, которая не выполняла реальных функций. Их ждали лишь утрата влияния, снижение доходов и лишение чувства собственного достоинства. В мире, где побеждает экономика, аристократы и их подражатели неизбежно проигрывали. Чтобы этого избежать, им оставалось только повести свои народы на войну.

Власть и пропаганда опирались на идеологию. Каждое государство стремилось оставить яркий след в истории будущих цивилизаций. Идеалы Просвещения, христианские ценности мира, братства и милосердия отошли на второй план.

Европейская аристократия лишь частично понимала, чем рискует, начиная войну в 1914 году. Но она пошла на это. Массовая поддержка создавалась через эхо-камеру, где идеология усиливала пропаганду и наоборот. И более образованные, обеспеченные, чем когда-либо, массы Запада охотно пошли за ними.

Причины и образы важны. Падение стран Европы как домино – одна из версий событий. Бабочка взмахнула крыльями, и на другом континенте разразился торнадо[61]. Дух времени, противоречия как движущая сила истории, Провидение – выбирайте свою метафору. Все это толкнуло одну костяшку домино, и остальные посыпались следом.

Эрцгерцог был убит. Сербия отвергла ультиматум Австрии. Та объявила войну. Германия советовала Австрии начать наступление, но ограничиться Белградом и провести переговоры. Россия начала мобилизацию. Германия вторглась в Бельгию. Это случилось 4 августа 1914 года. Вот так глупо это все произошло.

Под грохот артиллерии Германия разрушала бельгийские укрепления, убивала солдат и мирных жителей. Начинать войну с нападения на нейтральную страну, тем более рискуя втянуть в конфликт ведущую мировую державу, которая и так превосходит вас во всем, – где тут логика военной бюрократии?

Долгое время я считал, что ключ к ответу – Пруссия¹⁰. В Германской империи накануне войны главенствовала именно она. А в Пруссии доминировали военные – это была не столько страна с армией, сколько армия с государством, как шутили французы. Принцип внезапного удара диктовался географией: Пруссия не имела природных защитных барьеров и была окружена сильными соперниками. В таких условиях страна могла выиграть только быструю войну – отсюда и ее стратегия. По исторической случайности Пруссия стала центром, вокруг которого собралась имперская Германия.

У них даже почти получилось. Если бы Великобритания осталась в стороне, Германия, возможно, захватила бы Париж в августе 1914 года и война завершилась бы переговорами. Но Британия вступила в конфликт, выполняя свои обязательства перед Бельгией и не желая допустить появления доминирующей на континенте Германии, которая могла бы позже угрожать ее флоту и влиянию¹¹.

И вот курок был взведен. На фронт шли юноши 18–21 года вместе со старшими резервистами. Их воодушевляли лозунги императоров, аристократии и генералов. Все надеялись на короткую, победоносную войну.

Первая мировая могла быть просто плохой, но не катастрофической – если бы была короткой. Но стороны оказались слишком равны, и быстрой победы не случилось. Британская помощь спасла Францию. Германия помогла Австрии. А потом начались окопы. Война стала всеохватывающей и затянулась на более чем четыре года.

Генералы требовали все больше ресурсов: если стратегия не работает, возможно, помогут массы людей, оружия и взрывчатки. В Британии к 1916 году более трети всего, что производилось, уходило на войну.

Никто не планировал тотальную мобилизацию. Все рассчитывали на быструю кампанию, которая должна была закончиться, так или иначе, за нескольких месяцев – в одном или двух сражениях. Когда стало ясно, что конфликт затянулся, началась паническая перестройка экономики. Рыночные механизмы сместились, их требовалось заменить директивной системой под контролем военных¹².

Было ли это возможно? Да. Тем, кто отвечал за распределение ресурсов, удалось добиться результатов. Управлять было сложно, но идея «командной экономики» показалась осуществимой. Ленин, например, вдохновился примером Германии и поверил, что можно обойтись без рынка и управлять только через государственный аппарат. Война, в которой удалось мобилизовать все, послужила тому доказательством.

Были и другие, более полезные уроки – например важность военных научных лабораторий, работающих вместе с бюрократами. Как в дальнейшем показали США, в войнах побеждают те, у кого крупнейшие заводы.

Когда стало ясно, что быстрой победы не будет, логика прусской стратегии – «победи быстро или ищи мира» – утратила силу. Но немецкий офицерский корпус остался верен принципу Totenritt – самоубийственной атаки без шансов на выживание, поэтому приказы исполнялись, даже если были бессмысленны.

Но и тогда без ученых с администраторами Германия не справилась бы. Один из них – Фриц Габер, Нобелевский лауреат 1918 года. Он создал способ получать соединения азота из воздуха – важнейшее открытие как для сельского хозяйства, так и для производства взрывчатки. Без него Германия не смогла бы продолжать войну. Карл Бош, доработавший технологию, получил свою премию в 1931 году. С одной стороны, разработки Габера и Боша спасли страну от голода. С другой – Габер стал отцом химического оружия – он лично наблюдал применение хлорного газа при Ипре в 1915 году.

Будучи евреем, он бежал из Германии после прихода к власти Гитлера. Умер в 1934 году в швейцарском Базеле.

Администраторы вроде Вальтера Ратенау наладили систему контроля за промышленными материалами. Благодаря ему, несмотря на британскую блокаду, Германия сохраняла производство военных товаров. «Я немец еврейского происхождения. Мой народ – немцы, моя родина – Германия, моя вера – немецкая – стоит выше всех конфессий», – писал он¹³.

В 1922 году его убили правые радикалы-антисемиты.

Еще один урок преподала Социал-демократическая партия Германии (СДПГ). Основанная в 1875 году и долгое время запрещенная, к 1914 году она стала крупнейшей партией в мире с миллионом членов и 34% мест в рейхстаге. Ее целью было свергнуть капитализм и построить социализм. Будет ли эта цель достигнута революционным путем или естественным по мере проявления противоречий капитализма, оставалось неясным. СДПГ работала ради создания международного союза трудящихся и обещала бороться с милитаризмом.

Как же она поступила, когда император Вильгельм II попросил деньги на войну? 3 августа 1914 года пацифист Гуго Гаазе возражал: «Вы хотите одобрить кредиты для Гогенцоллернов [императора] и юнкеров [землевладельцев-аристократов-чиновников-бюрократов]?» Депутат Фридрих Эберт ответил: «Мы защищаем не их, а Германию, Германию производительного труда, социального и культурного подъема масс. Мы не можем бросить Родину. Речь о защите женщин и детей». Только 13 из 110 депутатов СДПГ поддержали Гаазе¹⁴.

Так от чего же парламентарии защищали Германию? В августе 1914 года это стало предельно ясно. От тирании царской России – если бы она победила. Эффективность инновационной промышленной исследовательской лаборатории вкупе с современными корпорациями, стремящимися к экономии, и стабильной администрацией была огромной. Однако при столкновении с угрозой любые идеалы можно было подвинуть. Экономический рост – измерим. Национализм – нет. Под его давлением рыночные принципы если не ломаются, то гнутся. Но делает ли национализм мир лучше?

Для Германии было бы лучше, если бы СДПГ осталась верна пацифизму. Это ускорило бы наступление мира. Но в итоге Германия проиграла. Союзники – Франция, Бельгия, Британия, Россия, Италия, Румыния и США – оказались сильнее. Армия Австро-Венгрии развалилась, Германия оказалась на грани голода из-за блокады и запросила перемирие.

Если вы хотите узнать больше о сражениях, генералах и кампаниях – ищите другую книгу¹⁵. У меня не хватит духу писать об этом. Из ста миллионов мужчин, затронутых войной, десять миллионов погибли, еще столько же были ранены или искалечены. Жертвами стали в основном солдаты. Война уничтожила целый год производственных усилий каждой страны-участницы. Авторитарные режимы Российской, Османской, Австро-Венгерской и Германской империй рухнули. Италия оказалась на грани краха. Вера в прогресс, управляемый дальновидными правителями, исчезла.

С 1870 по 1914 год экономическая история развивалась по объяснимой траектории. Произошел прорыв на пяти направлениях: открытые рынки, транспорт, связь, исследовательские лаборатории и крупные корпорации ускорили технический прогресс. Изобретатели стали продуктивнее, компании – эффективнее. Мир разделился на бедную периферию и богатый индустриальный Север. Человечество начало выходить из «мальтузианской ловушки», так как технологии обгоняли рост населения, а трудящиеся перемещались с ферм на заводы. Все это пусть и неравномерно, но вело к возможной утопии – по крайней мере, на «глобальном Севере».

Политико-экономическая история этого периода кажется почти логичной. Расширялись избирательное и другие права, росло благосостояние, уменьшалось неравенство, революций почти не было. Империи укрепляли контроль над остальным миром.

Все могло бы сложиться иначе. Но в целом путь с 1870 по 1914 год не удивляет, если учитывать стартовую точку.

С Первой мировой все изменилось. История потеряла предсказуемость. Этого не должно было случиться. Кризис 1914 года можно было уладить. Война могла закончиться быстро. Руководители могли бы остановиться. Была ли катастрофа неизбежна? Или миру просто не повезло?

После 1918 года история не вернулась в прежнее русло, где главную роль играли глобальные силы, а личные прихоти и выборы отступали на второй план. История осталась чередой несчастий. Индивидуальные взгляды, решения и поступки по-прежнему имели значение – и не только у тех, кто оказался у власти в великих державах.

Джон Мейнард Кейнс воспринял войну как невообразимый ранее ужас. Свой вклад в ее подготовку при работе в британском Казначействе он считал позорным. Оглядываясь назад, Кейнс с презрением вспоминал наивность лондонской буржуазии довоенного периода. Они жили в условиях, когда комфорт и удобства доставались легко – гораздо легче, чем самым могущественным монархам прошлого. По его словам, эти люди считали свое благополучие чем-то естественным и постоянным – разве что оно могло только расти. Любое отклонение от этого порядка воспринималось ими как нечто нелепое, скандальное и недопустимое.

Разумеется, он говорил и о себе. Как я уже упоминал, Кейнс и его окружение воспринимали «проекты и политику милитаризма и империализма, расового и культурного соперничества, монополий, ограничений и исключений, которые должны были сыграть роль змеи в этом раю» как нечто второстепенное – просто темы для газетных заметок. Казалось, все это никак не касалось их повседневной экономической и социальной жизни¹⁶.

Они ошиблись – с катастрофическими последствиями для всего мира. Кейнс понял, что был одним из тех, кто не видел реальности и заблуждался. И он до конца жизни чувствовал ответственность. За что именно? Не смейтесь – что должен спасти мир. Удивительно, насколько далеко он продвинулся в этом, особенно учитывая, что был одиноким, жалким индивидуумом, не занимавшим высоких государственных постов¹⁷.