В 1870 году Британская империя – одна из величайших в мире – достигла пика своего развития, сравнимого разве что с завоеваниями Чингисхана и его преемников. Британия управляла своими владениями как формально – с помощью армии и чиновников, так и неформально, влияя на мировую политику и экономику. Но раз и так известно, чем закончилась эта история, я без зазрения совести забегу вперед. В 1945 году Великобритания уступила промышленное, торговое и политическое лидерство Соединенным Штатам Америки. И те, в отличие от предшественников, сделали собственную империю практически полностью неформальной.

Вот тут у меня начинаются трудности с рассказом. История «глобального Севера» с 1870 по 1914 год укладывается (с некоторыми усилиями) в единую повествовательную линию. События на «глобальном Юге», находившемся на периферии мировой экономики, складывались иначе. Именно направление движения «глобального Севера» определило весь двадцатый век. Это, впрочем, ничего не говорит ни о культурах, ни о цивилизациях, ни о достоинствах двух регионов в целом или отдельных государств в частности. Я лишь утверждаю, что экономическое развитие Севера повлияло на Юг.

Рассмотрим четыре ярких примера: Индия, Египет, Китай и Япония. Но перед этим нужно понять, что 1870 год стал важной вехой: периодом экономического роста Севера и расцветом империализма на Юге. Эпоха империализма начинается в 1500-х годах и заканчивается в конце 1900-х годов. Как я уже сказал, почва здесь скользкая. А для затравки вспомним «хор» двух уже хорошо известных нам мыслителей – Фридриха Августа фон Хайека и Карла Поланьи. Они наблюдают, обсуждают и ждут.

Первыми среди европейских стран строить свои империи в 1500-х годах начали Испания и Португалия. Их успех объяснялся не уникальными технологиями или возможностями, а комплексом взаимосвязанных факторов – религиозных, политических, экономических. Так, конкистадоры стремились служить монархии, нести слово Божье и обогащаться¹. У представителей других стран не было столь сильной мотивации.

Когда в 1500-х годах португальцы прибыли на территорию современной Малайзии, они встретили военно-политическое сопротивление местных правителей, идеологическое и религиозное – исламских общин, а также экономическое – китайских торговцев. Но у последних не было поддержки правящей династии Мин[54], а местные султаны не смогли ни организовать полномасштабную борьбу, ни заручиться поддержкой далекой Османской империи. В это время европейцы – сначала португальцы и испанцы, а затем голландцы, французы и англичане – напротив, обладали необходимыми ресурсами. Деньги, оружие, содействие Церкви и королей – у них все это было².

Именно так с 1500-х по 1770-е года развивались европейские империи, двигавшие глобализацию во всех сферах: военной, политической, экономической и культурной. Как во благо, так и во вред.

Однако в первое время их власть была ограничена. Например, вне Америки европейцы контролировали только морские пути, но не сушу. Впрочем, и этого было достаточно, чтобы в 1500–1600-х годах Европа непрестанно богатела и развивалась за счет торговли предметами роскоши, драгоценными металлами, табаком, сахаром и рабами. При этом та же работорговля опустошила Африку и, возможно, привела к тому, что та и по сей день остается самым бедным континентом планеты.

К 1870 году завоевания стали менее выгодными, чем коммерция. Но империи продолжали расти. Покорение, контроль и эксплуатация, а как следствие – всеобщее ослабление не прекращались. Империализм, возможно, был неизбежен, говорит одна половина нашего «хора» – Хайек. Ведь объединение всего мира в общий рынок приносило огромные доходы, а он нуждался в управлении. «Рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно». Это вполне объяснимо, хотя и вызывает сожаление, шепчет вторая половина «хора» – Поланьи. Ведь рынок создан для человека, а не наоборот.

Все к тому же 1870 году пропасть между метрополиями и колониями стала колоссальной, а технологическое и политическое превосходство Запада – подавляющим. Развитие транспорта и связи облегчило ведение войн. Практически в любой точке мира западноевропейцы могли навязать свою волю – с умеренными затратами. Их проконсулы управляли колониями, не задумываясь о рациональности такого контроля. Важнее были личные амбиции – там часто жили и руководили молодые офицеры и политики, стремившиеся к славе, или миссионеры, желавшие «спасать души». Они не задумывались, а не дешевле ли просто торговать и платить за ресурсы подконтрольных государств.

Эффективность европейского подхода наглядно видна в битве при Омдурмане (Судан, 1898 год). Общие потери со стороны британцев и египтян составили около 500 человек убитыми и ранеными, в то время как количество убитых на поле боя суданцев превысило 10 тысяч. Это объяснялось не столько технологическим превосходством – у махдистского режима были европейские пулеметы, мины и телеграфы – сколько отсутствием организационных способностей и дисциплины, чтобы эффективно управлять этими ресурсами⁴.

Дисциплинированные и хорошо организованные империи «глобального Севера» формировали мировую экономику по европейским правилам. Везде строились порты, железные дороги, заводы и плантации. А вместе с этим распространялись европейские языки, культура, наука и методы управления. Однако коренному населению говорили: вы – грязь под ногами европейских правителей.

Например, Индия. В 1756 году новоиспеченный наваб[55] Бенгалии Мирза Мохаммад Сирадж уд-Доула попытался ограничить влияние англичан в Калькутте. Позаимствовав у французов оружие и людей, он захватил город и его форт Уильям. Он рассчитывал, что в итоге сможет повысить налоги для европейских торговцев и заставит англичан перестать уклоняться от их уплаты и заниматься контрабандой.

Большая ошибка.

Британцы ответили жестко. Чтобы отбить город, они отправили три тысячи солдат – 800 британских и 2,2 тысячи индийских. А офицер Роберт Клайв подкупил трех подчиненных наваба, склонив их к предательству. Именно с этого момента британская Ост-Индская компания[56] почувствовала вкус к завоеванию Индии.

К 1772 году Калькутта стала столицей Британской Индии, Уоррен Гастингс – первым генерал-губернатором, а Ост-Индская компания активно участвовала в борьбе за престол Могольской империи[57]. Постепенно независимые княжества превращались сначала в покорных союзников, а после – в марионеток, пока окончательно не входили в состав колонии. Великий мятеж сипаев (известный также как Индийский мятеж, восстание сипаев или Великое восстание) в 1857 году потерпел поражение. И 1 мая 1876 года королева Виктория стала Императрицей Индии⁵.

Еще в 1853 году Карл Маркс в эссе «Будущие результаты британского правления в Индии» доказывал, что британское имперское завоевание стало для страны краткосрочным проклятием и долгосрочным благословением. «Англия должна выполнить в Индии двойную миссию: одну – разрушительную, другую – <..> заложить материальные основы западного общества в Азии <..> Политическое единство Индии <..> навязанное британским мечом, теперь будет укреплено и увековечено электрическим телеграфом. Туземная армия, организованная и обученная британским сержантом, [станет] непременным условием самоосвобождения индийцев»⁶.

Если прислушаться, можно уловить эхо части нашего «хора» – но с другими интонациями. «Да будет благословен рынок». Да, по Марксу, буржуазия ведет народы через страдания к свободе. Она отнимает, но и дает полное освобождение, закладывая тем самым стимул к революции, путь к полному коммунизму.

Однако к 1914 году великие экономические и социальные перемены, которые Карл Маркс уверенно предсказал за шестьдесят лет до этого, продвинулись не так далеко. Железные дороги в Индии были проложены? Да. Были развиты нужные для их поддержания отрасли промышленности? Да. А другие передовые производства? Почти нет. Актуальное образование? Нет. Рост производительности труда в сельском хозяйстве благодаря частной собственности на землю? Совсем нет. Отказ от кастовой системы? Нет. Свержение британского колониализма, восстановление самоуправления и создание субконтинентального политического единства с помощью обученной англичанами армии? В 1857 году страна была близка к этому, но в итоге все же – нет.

Неспособность пробританского раджи преобразовать Индию вызывает серьезные вопросы. Все экономисты, даже марксисты, в каком-то смысле ученики Адама Смита. А он, как говорил философ Дугалд Стюарт, утверждал: «Чтобы поднять государство от дикости до процветания, нужны лишь мир, умеренные налоги и сносное правосудие. Все остальное произойдет само собой»⁷. В конце девятнадцатого – начале двадцатого века в Британской Индии были и мир, и подъемные налоги, и правосудие. А прогресса не было⁸.

Может быть, это естественный ход истории, а может, и нет, но результат оказался не таким, как ожидалось.

Еще один яркий пример – Египет. Мухаммед Али (1769–1849), албанский сирота, начинал как сборщик налогов в порту Кавала, тогдашней части Османской империи. В 1801 году он нанялся в османскую армию, отправленную для повторной оккупации Египта, после того как французская экспедиционная армия под командованием Наполеона уничтожила старый мамлюкский режим, а сама сдалась британскому флоту. К 1803 году Мухаммед Али уже командовал полком своих соотечественников-албанцев. Когда у османского губернатора закончились деньги, он распустил албанские отряды. Те подняли мятеж, захватили правительство, и началась борьба за власть.

Так или иначе, Мухаммед Али оказался наверху. Он сохранил верность своих албанцев и сумел подавить сопротивление как турецких, так и египетских бойцов. Затем он получил (по крайней мере временное) благословение османского султана Селима III (вскоре свергнутого и убитого своими же янычарами). Мухаммед Али смотрел на северо-запад, в Европу и на восток, в Индию. Он правил процветающим государством, но он понимал, что европейцы могут поступить с Египтом так же, как с Индией, поэтому он стремился сделать Египет великим.

Мухаммед Али начал преобразования: ввел новые сельскохозяйственные культуры, провел земельную реформу, создал армию, сосредоточился на экспорте хлопка, построил текстильные фабрики. Он знал: если не наладить промышленность, его потомки станут марионетками французских банкиров и британских проконсулов. Но машины не удавалось поддерживать в рабочем состоянии. То ли не хватало инженеров, то ли бюрократия мешала, то ли реформы проводились еще недостаточно долго. Но когда понадобилось, проще оказалось закупать все нужное для армии (оружие, боеприпасы и обмундирование) за рубежом⁹.

Мухаммед Али умер в 1849 году. Его потомки могли бы продолжить реформы и подготовить местных специалистов, но они этого не сделали. Для Египта это был личный проект Мухаммеда Али, а не общенациональный¹⁰.

В 1863 году, за шесть лет до открытия Суэцкого канала, внук Мухаммеда Али Исмаил стал хедивом Египта. Ему было 33, он учился во Франции и стремился модернизировать страну. В это время в мире случился так называемый хлопковый голод – из-за Гражданской войны американские южные штаты выпали из мирового производства хлопка. Египет наряду еще с некоторыми странами оказался в выигрыше: мировые цены на сырье взлетели. Начало казаться, что у Египта неисчерпаемые богатства.

Но это оказалось иллюзией. В 1876 году страна объявила дефолт. Кредиторы фактически взяли ее под контроль. Исмаил отрекся от престола. Два европейских чиновника – британец и француз – контролировали госбюджет. Египтяне недоумевали, почему должны платить за долги бывшего хедива. В 1882 году британская армия восстановила порядок, и с тех пор Египтом управляли англичане. Их войска оставались в стране до 1956 года.

Так правнуки Мухаммеда Али действительно стали марионетками французских банкиров и британских чиновников¹¹.

Китай тоже показывает поучительный пример. В 1870 году это было бедное и неуправляемое государство в состоянии кризиса. Маньчжурская династия Цин за два века приучила ханьскую конфуцианскую бюрократическую и ученую элиту бездействовать – ведь ее активность могла угрожать центру власти.

Одно из исключений – Ли Хунчжан. Он родился в 1823 году в семье ученых-чиновников. Путь изучения конфуцианских литературных классиков и сдачи экзаменов был тяжким и изнурительным. В 1847 году, после интенсивной учебы у наставника из Хунани, Цзэн Гофаня, Ли преуспел. В 1851 году Цзен вынужден был вернуться в Хунань, как раз когда вспыхнуло Восстание тайпинов. Армия под командованием бюрократов была бесполезна, элитные маньчжурские «знамённые» войска династии – тоже. Цзэн, отчаянно пытаясь спасти положение, в центре которого он оказался, проявил великий талант в военной организации. Он набрал, обучил и возглавил добровольческую армию – Хунаньскую армию (Сянскую армию) – для сопротивления повстанцам-тайпинам. Ли Хунчжан присоединился к нему и стал одним из немногих компетентных генералов династии.

К 1864 году тайпинов подавили, а Ли направили разбираться с мятежом няньцзюней. В 1870 году он стал дипломатом, пытавшимся уладить конфликт с Францией после убийства в Тяньцзине консула и группы католиков. В 1875 году он поддержал вступление на престол четырехлетнего императора Гуансюя. Ли обучался быть бюрократом, применяя двухтысячелетние философские принципы к вопросам управления. Но он обнаружил, что важными навыками были военное руководство и умение отводить гнев европейских имперских держав и добиваться их помощи.

Некоторые историки считают, что у Китая была реальная альтернатива – встать на ноги экономически, политически и организационно. Как, например, Япония, которая выиграла короткую войну с Россией в 1905 году, вела равноправные переговоры с Западом и к 1929 году заняла восьмое место среди мировых промышленных держав¹².

Мы, экономисты, более скептичны. Мы отмечаем в Китае того времени высокую коррумпированность, слабую бюрократию, неспособность управлять инфраструктурой и собирать налоги. Когда страна в 1880-х годах посчитала себя готовой к борьбе с Францией за Вьетнам, ее флот уничтожили за час. В 1895 году попытка остановить распространение японского влияния в Корее закончилась поражением и потерей Тайваня и Маньчжурии.

Даже в 1929 году Китай производил всего 20 тысяч тонн стали (менее двух унций на человека), чугуна – 400 тысяч тонн (1,6 фунта на человека), угля – 27 миллионов тонн (100 фунтов на человека). Для сравнения: в США в том же году было произведено 700 фунтов стали и 80 тысяч фунтов угля на человека.

Обратим внимание на шахту Кайпин. В 1880-х годах Ли Хунчжан курировал ее строительство. Он понимал, что Китаю нужна промышленная мощь. Он так же поддерживал и другие проекты – хлопкопрядильные фабрики в Шанхае, Тяньцзинский арсенал, телеграф между Тяньцзином и Пекином. Люди, столь же сфокусированные на экономическом развитии, вроде Ли могли добиться реальных результатов¹³.

Но они не смогли пробиться через бюрократию. Один из проектов Ли поручил богатому гонконгскому купцу Тан Тиншу. Они хотели построить крупную современную промышленную шахту, которая могла бы помочь модернизировать страну, но столкнулись с необычной формой сопротивления один высокопоставленный чиновник заявил, что добыча угля тревожит «земного дракона» и мешает покою императрицы в загробном мире. Пришлось выбирать: сдаться или идти вперед и быть готовыми к обвинениям в любых смертях и болезнях в императорской семье. Ли Хунчжан выбрал прогресс.

Шахту запустили в 1881 году. К 1889 году она давала работу трем тысячам людей и производила 700 тонн угля в день. К 1900 году в шахте были заняты уже девять тысяч рабочих, но производительность была в четыре раза ниже, чем в США или Австралии. Проект был одновременно государственным и частным: директор шахты был и представителем инвесторов, и чиновником.

Генеральный директор рудника Тан Тиншу умер в 1892 году. Его сменил Чанг Ли, которого в англоязычных источниках чаще всего называют Енмао. Он не был ни торговцем, ни промышленником, ни инженером, ни менеджером. Чан был политическим организатором и важным участником полукульта императрицы Цыси в 1875 году. Но к 1900 году он стал, возможно, самым богатым человеком в Тяньцзине. Его главной задачей было не управление шахтой, а поддержание сети покровительства при дворе Цин. Так шахта стала источником дохода для обеспеченных людей, а не частью программы индустриализации. Ли Хунчжан умер в 1901 году, завершив дипломатические баталии с европейскими державами, требовавшими компенсации за подавление «Боксерского восстания»[58].

В 1901 году рудник возглавил двадцатишестилетний эмигрант и горный инженер Герберт Гувер, будущий президент США. По его словам, в списке сотрудников числились девять тысяч человек, из которых шесть тысяч были фиктивными. Начальник отдела кадров, занимавшийся этим (и получавший зарплату за них), дал Чангу Ли щедрую взятку за свое назначение.

«Подождите, – скажете вы. – Герберт Гувер управлял рудником в Китае?»

Да. Он прибыл в Тяньцзинь в 1900 году, когда город был осажден во время «Боксерского восстания». Чанг Ли бежал туда, опасаясь, что его казнят боксеры за сотрудничество с европейцами, тогда как сами европейцы хотели посадить его за передачу разведданных восставшим.

С этого момента события становятся туманными, поскольку источники противоречат друг другу, а стороны стараются выставить себя в выгодном свете. Каким-то образом Гуверу удалось добиться освобождения Чанга из тюрьмы. Каким-то образом Чанг передал ему полномочия на реорганизацию Кайпинского рудника в британское предприятие, полностью контролируемое самим Гувером. Историк Эллсворт Карлсон писал, что местный британский поверенный был этим недоволен. Он считал, что Гувер и его команда «наварили на китайцах изрядную кучу денег», и, хотя формально совет директоров действовал в рамках закона, морально он был неправ. Британия, по его мнению, не должна была поощрять финансовую схему, в результате которой китайские акционеры оказались обманутыми, а «англо-бельгийская шайка набила карманы» под руководством «соломенного янки».

Герберт Гувер с этим не согласился бы. Спустя век можно попытаться понять его позицию. Возможно, он считал, что старые акционеры должны быть ему благодарны за то, что он забрал всего 62,5% акций. Ведь в противном случае русские могли бы просто конфисковать рудник как военные репарации, и акционеры не получили бы ничего. Возможно, он считал Чанга коррумпированным и был уверен, что сам обеспечит шахте продуктивную и прибыльную работу. Фактически Гувер почти втрое увеличил стоимость акций, оставшихся у прежних владельцев: 37,5% стоили дороже, чем прежние 100%.

Здесь снова звучат голоса нашего невидимого «хора». Безликий рынок отнял у одних, отдал другим и увеличил доход – да будет имя его благословенно. Но британский поверенный видел другое: это не рынок, а человек – Гувер – отбирал и отдавал. Те, кто выигрывал от этого (новые европейские акционеры), могли его хвалить. Но другие – «боксеры» и чиновники династии Цин, лишенные рычагов влияния, – скорее проклинали.

Они, впрочем, проклинали не только Гувера, но и всю систему: коррумпированных руководителей, которых она выдвигала, культуру, требующую от губернаторов постоянного вмешательства ради выживания предприятий, образование, выпускающее гуманитариев вместо инженеров. Все это делало Китай зависимым от иностранных специалистов. Но проклятия мало что меняли. За пределами припортовых анклавов и немногих модернизирующихся регионов промышленность не развивалась и технологии не применялись.

Реформатор Сунь Ятсен, отвергнутый Ли Хунчжаном в 1894 году, создал независимую сеть среди китайских эмигрантов. Военные лидеры вроде Юаня Шикая пришли к выводу, что сотрудничество с маньчжурским двором бессмысленно. В 1912 году Сунь Ятсен поднял восстание, которое Юань Шикай отказался подавлять, и династия Цин пала.

Шестилетний император отрекся от престола. Юань Шикай стал президентом новой республики и попытался установить контроль над страной, но Китай погрузился в анархию.

Можно рассказать множество историй о европейских империях конца девятнадцатого века и попытках колонизированных или зависимых стран справиться с давлением метрополий. Но Индия, Египет и Китай хорошо иллюстрируют ситуацию. Даже там, где не было прямой колонизации, все равно господствовала неформальная империя – чаще всего британская. Это был мир, где от некоторых предложений нельзя было отказаться.

Иногда потому, что предложение действительно было выгодным. А иногда – потому что отказ стоил слишком дорого. Как говорила экономистка Джоан Робинсон, хуже капиталистической эксплуатации может быть только ее отсутствие – когда тебя вообще игнорируют и исключают из экономического обмена.

Кто страдал от отказа? Правящая элита? Население? Их потомки? Мнения разделились по линиям Хайека и Поланьи: те, кто верил в рынок, благословляли его (и немного империализм), а те, кто видел в рынке угрозу, проклинали тех, кто отнимал у людей средства к жизни и достоинство.

При формальной империи было легче понять, кого винить. Но в «долгом двадцатом веке», когда набрала силу неформальная форма Британской империи, границы стерлись. Таковы преимущества гегемонии с ее важными составляющими: концентрацией промышленности, свободными торговлей, миграцией и инвестициями.

Технически можно было бы противостоять натиску неформальной империи. Но это означало бы риск внутреннего недовольства. Так, например, Афганистан называют кладбищем империй. Но он же стал могилой для социального прогресса и технологического развития. Большинство стран приняли британские правила игры по трем причинам.

Во-первых, это были правила Британии, а она казалась образцом. Подражание ей должно было принести успех. Во-вторых, попытки защитить свою экономику – например текстильную отрасль – обходились дорого. Британия предлагала дешевые промышленные товары и предметы роскоши в обмен на экспорт сырья. В-третьих, даже если страна хотела играть по-своему, контроль над внутренней политикой был ограничен. Зато на этом можно было заработать.

Эти правила имели последствия.

Первое – машины обеспечили индустриальным странам такое преимущество, с которым ручной труд не мог конкурировать, даже будучи дешевым. А стабильно такие машины работали в основном в странах «глобального Севера». Производство на периферии сократилось, рабочая сила ушла в сельское хозяйство и добычу сырья. Так сформировалась «недоразвитость» стран «глобального Юга»: выгодно торгуя в краткосрочной перспективе, они не смогли вырастить инженерное сообщество и выйти на новый уровень индустриализации.

Второе – машины были рентабельны только там, где были инженеры, квалифицированные рабочие, способные с ними управляться, и деньги на техобслуживание¹⁴.

Третье – в начале «долгого двадцатого века» миром правила свободная миграция (с ограничениями для азиатов).

Четвертое – свободная торговля и миграция при неформальном имперском господстве привели к значительному экономическому росту перед Первой мировой войной. Свободное движение капитала «смазывало» мировой механизм.

Можно было кредитовать кого угодно. Можно было брать взаймы у кого угодно. До войны было понятно, что заемщик хотя бы попытается вернуть долг. Безусловно, страны, получившие капитал до Первой мировой войны и сумевшие им воспользоваться благодаря рабочей силе, квалификации и организованности, выиграли. Это США, Канада, Австралия, Аргентина и, возможно, Индия.

Не всегда это было выгодно тем, кто капитал отдавал. Франция, финансируя индустриализацию Российской империи, надеялась на союз в будущей войне с Германией. Но надежды оправдались не полностью: после войны Россия стала большевистской, и Ленин отказался платить по царским долгам.

Еще один способ влияния неформальной империи – быть примером для подражания. Британские институты и практики казались (и часто были) успешными. Подражание им – от моды до инвестиций в инфраструктуру – казалось логичным. В одних странах это работало, в других – нет. И со временем решения, эффективные в Британии середины девятнадцатого века, все меньше подходили для периферии.

Так было почти во всем мире, подчиненном формальным и неформальным империям. Эта схема, воспроизведенная в Индии, Египте и Китае, казалась почти естественной. Но было одно исключение.

Оставшись до 1913 года единственной неевропейской страной, которая сумела противостоять европейским империалистам, Япония добилась процветания, провела индустриализацию и присоединилась к ним.

Чтобы понять, как это произошло, нужно вернуться в начало семнадцатого века. В 1603 году военный правитель Токугава Иэясу получил титул сёгуна, то есть наместника императора, обладающего всей гражданской и военной властью. Его сын Хидэтада и внук Иэмицу укрепили новый режим. Сёгунат Токугава управлял Японией из своей столицы Эдо более двух с половиной веков¹⁵.

С самого начала власть в Эдо с опаской следила за Филиппинами. Всего за столетие до этого они состояли из множества независимых королевств. Потом пришли европейцы. За торговцами последовали миссионеры. Новообращенные стали опорой для европейского влияния. Затем прибыли солдаты, и к 1600 году Испания уже контролировала Филиппины.

Сёгунат Токугава считал, что может удерживать порядок внутри страны, но сомневался, что сможет справиться с европейским технологическим, военным и религиозным влиянием. В результате Япония изолировалась: торговлю разрешили только ограниченному числу судов в порту Нагасаки. Японцев, вернувшихся из-за границы, казнили, как и иностранцев, оказавшихся за пределами разрешенной зоны. Христианство жестко подавлялось. Формальная иностранная империя долго пыталась, но так и не смогла закрепиться в Японии.

Другой важной чертой страны была высокая степень урбанизации: каждый шестой обитатель жил в городе. В 1868 году в Киото, Осаке и Токио проживало около двух миллионов человек. Половина мужчин умела читать и писать, а в Токио работало более шестисот книжных магазинов. Грамотность и городская жизнь стали фундаментом будущей технологической компетенции.

Историк Роберт Аллен рассказывает о правителе Нагасаки Набэсиме Наомасе и его пушечном литейном заводе. Рабочие перевели голландское руководство по литейному делу, а затем воспроизвели процесс: в 1850 году построили реверберационную печь, в 1853 начали лить пушки, в 1854 году скопировали британские казнозарядные ружья[59]. К 1868 году в стране работало одиннадцать печей для литья чугуна¹⁶.

Эпоха Токугава закончилась Реставрацией Мэйдзи в 1868 году. Власть перешла к группе реформаторов, известных как «шестерка Мэйдзи»: Мори Аринори, Окубо Тосимити, Сайго Такамори, Ито Хиробуми, Ямагата Аритомо и Кидо Такаёси. У них была четкая цель – внедрить западные технологии, сохранив японскую культуру и независимость¹⁷. Лозунг «западные знания – японский дух» (Wakon yosai) поддерживал идею создания «богатой страны с сильной армией» (Fukoku kyōhei).

Прозападные реформы вводились стремительно: появились префектуры, министерства, газеты, стандартизированный язык на базе токийского самурайского диалекта, министерство образования, обязательное школьное обучение, воинская повинность, государственные железные дороги, единый рынок без внутренних пошлин, фиксированный рабочий день, григорианский календарь – все это было внедрено к 1873 году. К 1879 году появилось местное самоуправление, а в 1889 году – двухпалатный парламент и конституционная монархия. В 1890 году 80% детей школьного возраста посещали учебные заведения.

В Китае реформаторов вроде Ли Хунчжана было немного. В Японии – наоборот. Один из них, Ито Хиробуми, в 1863 году был тайно отправлен кланом Чошу в Европу для изучения западных технологий. Ито начал с работы матросом, затем учился в Лондоне, но вернулся уже через полгода, убежденный, что Японии не по силам воевать с западными державами. По его мнению, страна была слишком слаба, а организационный и технологический разрыв слишком велик.

В 1870 году он изучал финансы в США, а в 1871 году опять вернулся на родину, где занялся налоговой реформой. В 1873 году стал министром промышленности и занялся активным внедрением западных технологий: телеграфов, текстильных фабрик, железных дорог, верфей, маяков, шахт, сталелитейных заводов, колледжей и многого другого¹⁸. В 1881 году Ито стал неофициальным премьер-министром, в 1885 году – первым официальным, после создания прусскообразной конституции. В 1895 году он начал Японо-китайскую войну. С флотом из европейских кораблей и армией, подготовленной прусским майором Якобом Меккелем, Япония быстро победила. За один день пал форт Порт-Артур, а Корея и Тайвань стали японскими протекторатами.

В 1902 году Япония заключила союз с Британией, а в 1905 году победила Россию, расширив свое влияние в Маньчжурии.

В 1909 году Ито был убит корейским националистом Ан Чжун Гыном. В ответ Япония аннексировала Корею в 1910 году.

Не только «шестерка Мэйдзи» определяла ход реформ. Такахаси Корэкиё, незаконнорожденный сын придворного художника Токугавы, в 1867 году отправился в Калифорнию, где работал чернорабочим, учил английский, а затем вернулся, став сначала вице-президентом Банка Японии, а потом премьер-министром в 1921 году. В период Великой депрессии, не будучи приверженцем жесткой финансовой политики, он реализовал меры, позволившие Японии почти избежать кризиса¹⁹.

Так как стране это удалось?

Роберт Аллен считает, что успешные экономики до 1900 года становились таковыми, развивая четыре ключевые институции: транспорт (железные дороги и порты), образование, банковскую систему и протекционистские тарифы для приоритетных отраслей.

Японии запретили вводить импортные пошлины выше 5%. Но государство нашло обходной путь: оно поддерживало успешных производителей, развивало инфраструктуру и образование. Хотя крупных банков не было, богатые торговые кланы (Mitsui, Mitsubishi, Sumitomo, Yasuda) стали двигателем промышленности. Военные активно развивали промышленную базу. К началу 1880-х годов на верфях и арсеналах уже работало около десяти тысяч человек²⁰.

Таким образом, успех Японии был не случайностью, а результатом упорства. К 1910 году обрабатывающая промышленность составляла лишь пятую часть ВВП, но Япония сумела освоить передовые технологии и сделать их рентабельными за пределами Северной Атлантики.

ИМПЕРИИ, КАК ФОРМАЛЬНЫЕ, ТАК И НЕФОРМАЛЬНЫЕ, могли как помогать развитию Юга, так и тормозить его. В целом они чаще мешали. Ведь целью империи было не развитие, а просто… оставаться империей.

В индустриальном мире преобладало мнение, что империи созданы Богом или, по крайней мере, морально необходимы. Например, послушаем Киплинга:

Этим «угрюмым» «подвластным народам» могло не понравиться, что их хотят цивилизовать. Эти «наполовину бесы, наполовину люди», эти «дикари» не считались ровней белым. Тех, кто ехал к ним, ждали не приключения, а «бремя», «каторга» и «служба на краю земли». Но все равно зачем-то это было нужно.

Просвещенные либералы начала двадцатого века считали, что в этом нет смысла и империи находятся на последнем издыхании.

Экономист Йозеф Шумпетер видел в империализме обман – и народа, и аристократии²². Вместо того чтобы пить капучино в Вене, дворяне отправлялись умирать в колониях.

Империя была как современная футбольная команда: ее победы отмечали грандиозными празднествами, как, например, «Ночь Мафекинга» в Британии после снятия осады с одноименного города во время англо-бурской войны в Южной Африке. Аристократия играла – народ смотрел.

Шумпетер это ненавидел. Он надеялся, что с ростом благосостояния империи исчезнут: закончится смута и наступит мирный, менее аристократический, менее имперский, менее кровожадный двадцатый век.

Он ошибался.

Британский активист Джон Гобсон считал движущей силой империализма экономику, а не культуру и социологию²³. Имперское устройство позволяло избежать безработицы: сначала производим оружие, затем захватываем колонии и превращаем их в рынки сбыта своей продукции. Чтобы избавиться от империализма, считал он, нужно больше равенства и справедливости. Это должно привести к уменьшению циклов деловой активности, сокращению безработицы и уменьшению потребности в империи.

Гобсон ожидал мирового сдвига в сторону демократии, после которого война и империя уступят место мирному, более эгалитарному, менее имперскому и менее кровожадному двадцатому веку.

Он тоже ошибался.

Британский интеллектуал Норман Энджелл верил, что империи и войны стали бессмысленными и устарели²⁴. По его мнению, правительства не могли быть настолько неумелыми или недальновидными, чтобы не понимать этого.

Он тоже ошибался.

Те же силы, что привели Европу к созданию империй, в 1914 году подтолкнули ее к разрушительной войне. В истории «долгого двадцатого века» случился мрачный милитаристский поворот. И остался вопрос: не перечеркнет ли он весь прогресс, достигнутый после 1870 года?