Мир после 1870 года стал глобализированным как никогда прежде. Но что это означало? Глобализация – не просто линии транспорта и связи, по которым люди и идеи перемещаются как никогда быстро. Чтобы лучше ее понять, предлагаю начать с истории Герберта Гувера¹.

Он родился в 1874 году в штате Айова. Его отец, кузнец, умер в 1880 году, а мать – в 1884 году. В десятилетнем возрасте он остался сиротой. В 1885 году он начал свой переезд на запад, сначала в Орегон к родственникам, а затем, в 1891 году – в Калифорнию, чтобы, как он всегда заявлял, стать первым студентом Стэндфордского университета. (Он прибыл раньше открытия, и сотрудники разрешили ему пожить в кампусе.) В 1895 году окончил учебу, получив специальность горного инженера в разгар кризиса, вызванного паникой 1893 года.

Первым местом работы Гувера стала шахта в Грасс-Валли в Калифорнии, где он зарабатывал $600 в год. Затем он получил должность стажера и специального помощника горного инженера с зарплатой $2,4 тысячи в год. В 1897 году он отправился в Австралию, где работал в горнодобывающей компании Bewick Moreing, получая зарплату $7 тысяч в год, а затем в Китай, где его доход вырос до $20 тысяч в год. Именно там Гувер заработал свой первый крупный капитал, хотя объяснить происхождение этих денег ему иногда было сложно².

С 1901 по 1917 год он жил в Лондоне, работал инженером-консультантом и инвестором. У него были деловые интересы не только в США, но и в Австралии, Китае, России, Бирме, Италии и Центральной Америке. В 1917 году он вернулся в Соединенные Штаты, в 1925 году стал министром торговли, а в 1928 году – президентом. От сына кузнеца до президента США – разве кто-нибудь еще поднимался так высоко и так быстро? Такой путь был возможен только в Америке. Это делало страну особенной, а весь «долгий двадцатый век» – исключительным.

Однако состояние Гувер заработал не столько благодаря глобализации, сколько за счет инженерных и управленческих навыков. Глобализация не была главным фактором перелома в 1870 году. В период с 1870 по 1914 год технологический прогресс и темпы улучшения организации труда ускорились до 2% в год. Это более чем в четыре раза превышало темпы роста за предыдущее столетие. Еще до 1870 года лидеры мировой экономики – США, Германия и Великобритания – росли быстрее остального мира³. Теперь они ускорились до 2,5% в год, что почти в три раза превышало прежний уровень.

До 1870 года инновации появлялись отдельно друг от друга. Возникали новые и более совершенные способы выполнять привычные задачи: совершенствовались способы производства ткани, обработки металла, добычи угля, выращивания сельхозкультур. Изобретатели не только создавали новые технологии, им приходилось также самим находить для них применение, выступая одновременно исследователями, инженерами, менеджерами и финансистами.

Ранее технологический прогресс зависел от стечения обстоятельств. Например, изобретение парового двигателя в восемнадцатом веке потребовало дешевого топлива, востребованного рынка и развитой металлургии. Топливо нашли в угольных шахтах, хлопок стал основой текстильного фабричного производства, а металлургия позволила выпускать железные рельсы и колеса. Так зажегся фитиль промышленной революции.

Однако многие изобретения прошлого не приводили к резкому экономическому росту. За расцветом Древнего Рима последовали Темные века. Книгопечатание произвело революцию в распространении информации, но не сделало книги массовым товаром. Ветряные и водяные мельницы облегчили труд женщин, но их место в экономике не поменялось.

Новые технологии, будь то мушкеты или каравеллы, давали импульс развитию, но не создавали устойчивого роста. Так, лошадиный хомут и тяжелый плуг позволили людям заселить северные регионы, но не помогли улучшить положение рабочего класса Европы. Организация войск была необходима для создания Римской империи, но затем та достигла своего пика и пала⁴. После 1870 года ситуация изменилась. Развитые страны стали изобретать изобретения – не только текстильное оборудование и железные дороги, но и промышленные исследовательские лаборатории, а также формы бюрократии, которые привели к появлению крупных корпораций. Это позволило внедрять новые технологии на национальном и даже континентальном уровнях. Страны обнаружили, что можно заработать много денег, не переизобретая способы производства старых товаров, а изобретая совершенно новые предметы. Что выгоднее не просто изобретать, а систематизировать процесс изобретений. Не просто создавать компании, а разрабатывать способы их организации. Это стало основой централизованного управления в промышленности. С 1870 по 1914 год новые и более совершенные технологии внедрялись ежегодно, помогая корпорациям укрупняться.

Как отмечал экономист Уильям Артур Льюис, богатый человек в 1870 году обладал тем же, что и богатый человек в 1770 году⁵. Да, домов, одежды, лошадей, карет, мебели – всего этого могло быть больше, но в итоге богатство сводилось к количеству слуг. После 1870-х годов появились новые товары: «телефоны, граммофоны, пишущие машинки, фотоаппараты, автомобили», а в двадцатом веке к ним «добавились аэропланы, радиоприемники, холодильники, стиральные машины, телевизоры и прогулочные катера». В 1870 году смывными туалетами пользовались 4% американцев, в 1920 году – 20%, в 1950 году – 71%, в 1970 году – 96%. В 1880 году ни у кого не было стационарного телефона, в 1914 году он был у 28%, в 1950 году – у 62%, а в 1970 году – у 87%. В 1913 году электричество было у 18% американцев, а к 1950 году – у 94%⁶.

Все эти изобретения часто называют «второй промышленной революцией». Экономист Роберт Гордон объединял их в одну «большую волну», которая замедлилась только после освоения технологий двигателя внутреннего сгорания и электричества. По его мнению, неуклонный прогресс неожиданно привел человечество в точку необычайно богатого технологического потенциала. Но, на мой взгляд, ошибочно связывать эти разработки вместе только потому, что они произошли быстро, а не растянулись на полтора столетия, как случилось бы раньше. Главное не отдельные изобретения, а понимание того, что впереди – огромное поле новых открытий.

Возьмем для примера сталь. Это фундаментальный строительный материал двадцатого века и важнейший метал индустриальной цивилизации, который, по сути, был заново изобретен во второй половине 1800-х годов. Сталь на 90–95% состоит из железа смешанного с углеродом. Безуглеродистое железо можно получить и в своей печи, если проковать его много раз, пока ненужные примеси в железе не расплавятся и не вытекут. Но кованое железо слишком мягкое для промышленных нужд. Если нагревать печь с помощью кокса, чистой формы угля, и поддерживать температуру достаточно высокой, чтобы расплавить железо, углерод из кокса сплавится с ним, и получится чугун. Это уже твердый материал, но слишком хрупкий для промышленных целей.

Создание стали требует идеального соблюдения деталей – но добиться этого непросто.

До XIX века изготовление высококачественно стали было процессом, доступным лишь самым искусными кузнецами Эдо, Дамаска, Милана или Бирмингема. Со стороны – а часто и изнутри – это казалось магией.

Однако в 1855–1856 годах Генри Бессемер и Роберт Мюшет разработали процесс, позволявший массово производить высококачественную сталь. В расплавленный чугун подавали воздух, чтобы выжечь все посторонние примеси, а затем добавляли ровно такое количество углерода (и марганца), которое необходимо для получения стали, требуемой промышленностью. Это снизило цену в семь раз – с 45 фунтов стерлингов за тонну до 6 фунтов стерлингов за тонну. Отмечу, что средняя зарплата в Великобритании в то время составляла 70 фунтов стерлингов в год. Позднее усовершенствования Сидни Гилкриста Томаса, а также Карла Сименса и Пьера Мартена еще больше повысили качество сырья. Мировое производство стали выросло с небольших объемов до примерно 70 миллионов тонн в год к 1914 году⁸, до 170 миллионов тонн в год – к 1950 году и до 1,5 миллиарда тонн в год – к 2020 году. В 2016 году тонна стали стоила около $500, а средняя годовая зарплата при полном рабочем дне в Северной Атлантике достигала $50 тысяч.

Но дело не только в стали. Роберт Гордон был абсолютно прав, когда писал, что 1870 год стал началом новой эпохи, ведь в последующие десятилетия «каждый аспект жизни переживал революцию. К 1929 году в американских городах появились электричество, природный газ, телефон, чистая водопроводная вода. <..> лошади почти исчезли с улиц <..> [и] дома <..> [наполнились] развлечениями <..>, что было за пределами воображения в 1870-х»⁹. Технологии стремительно развивались: железные дороги и сталелитейные заводы в 1870 году, за ними динамомашины и автомобили в 1903 году, конвейеры и самолеты в 1936 году, телевизоры и ракеты (космические и военные) в 1969 году, микропроцессоры и интернет в 2002 году. Каждый новый виток технического прогресса с его экономическими, социальными и политическими изменениями происходил быстрее и яростнее, чем когда-либо прежде.

Многие из этих перемен начались задолго до 1929 года и не ограничивались только США. В 1889 году, в столетнюю годовщину штурма Бастилии, во Франции прошла Всемирная выставка. Ее главным символом стала не реликвия революции, а башня, спроектированная и названная в честь Гюстава Эйфеля. Историк Дональд Сассун писал, что французская экспозиция стала «посвящением <..> коммерции и торговли, современности и чудесам техники, представленных в the Galerie des Machines <..> Под знаменем современности, прогресса и мирного стремления к богатству французский народ вновь обретал национальную гордость и единство»¹⁰.

Эйфелева башня, которую удалось спасти после выставки, с тех пор стала символом Парижа. А за Атлантикой, в гавани Нью-Йорка, возвышалось еще одно сооружение, к которому приложил руку Эйфель, – статуя Свободы.

Несмотря на прогресс, жизнь оставалась тяжелой и грязной. Америка начала двадцатого века, превращаясь в центр мирового роста, все еще была бедной и полной неравноправия. Для тех кто только недавно освободился из рабства, неравенство было особенно жестоким¹¹. И все же, по сравнению с остальным миром, Соединенные Штаты оставались привлекательным местом. Несмотря на длинный рабочий день и опасные условия труда, работа здесь была очень хорошей, по международным стандартам¹². Ради такой возможности стоило переехать за пять тысяч километров, например из Венгрии или Литвы.

Чаще всего в этот момент говорят о Томасе Алве Эдисоне – одном из известнейших изобретателей в мире, «волшебнике из Менло-Парка»[32], обладателе более тысячи патентов и основателе пятнадцати компаний, в том числе нынешней General Electric. Его история хорошо известна, давайте поговорим о другом великом инженере. Речь о Николе Тесле¹³.

Он родился 10 июля 1856 года в городке Смилян, который располагался в провинции Хорватия в Габсбургской империи, и был четвертым из пяти детей. Его отец – священник Сербской православной церкви – был грамотным, а мать – нет. Родители хотели, чтобы Никола пошел по отцовскому пути, но тот мечтал стать инженером-электриком.

Тесла два года изучал электротехнику в Граце (Австрия), но бросил учебу. Разорвав отношения с семьей и друзьями, он два года работал инженером, видимо, пережил нервный срыв, а затем попытался продолжить учебу в Праге. Но если он там и учился, то недолго. Вскоре умер его отец.

В 1881 году Никола Тесла работал главным электриком в Будапеште в компании National Telephone Company of Hungary. Но надолго он там не задержался. Уже в 1882 году он переехал в Париж, а еще через два года перебрался в Нью-Йорк. У него не было ничего, кроме рекомендательного письма от инженера Чарльза Бэтчелора к Томасу Эдисону: «Я знаю двух великих людей. Вы – один из них. Этот молодой человек – второй». И Эдисон взял Теслу на работу.

Тесла утверждал, что Эдисон пообещал ему $50 тысяч (всю чистую стоимость компании Edison Machine Works на тот момент) за модернизацию генераторов постоянного тока, но не заплатил. В 1885 году разочарованный Тесла уволился и несколько лет копал канавы.

Тесла был сложным человеком. Он сам говорил об этом. Он не ладил с окружающими и не скрывал неприязни к Эдисону. На следующий день после смерти того Тесла заявил прессе, что у Эдисона «не было никаких увлечений, он не заботился ни о каких развлечениях и жил, пренебрегая самыми элементарными правилами гигиены <..> Его методы были в высшей степени не эффективны, поскольку приходилось проделывать титаническую работу, чтобы достичь хоть какого-то результата, если только в слепую не везло. И поначалу я с прискорбием наблюдал за его действиями, понимая, что немного теории и расчетов позволили бы ему сэкономить 90% труда. Но он испытывал настоящее презрение к книжной учености и математическим знаниям, полностью доверяя своему инстинкту изобретателя и практическому американскому чутью»¹⁴.

О себе же Тесла писал так:

«Я испытывал жестокое отвращение к женским серьгам <..> Браслеты радовали меня в большей или меньшей степени в зависимости от дизайна. Вид жемчуга сводил меня с ума, но меня завораживало сияние хрусталя <..> От взгляда на персик у меня начиналась лихорадка <..> Я считал шаги во время прогулок и вычислял объем обеденных тарелок, кофейных чашек и кусочков еды – иначе прием пищи не доставлял мне удовольствия. Все повторяющиеся действия или операции, которые я выполнял, должны были делиться на три, и если я сбивался, то чувствовал необходимость сделать все заново, даже если на это уходили часы»¹⁵.

Тесла сочетал свои странности с причудливыми и утопическими заявлениями о будущем науки и технологий. Тесла, подобно персонажу Мэри Шелли доктору Виктору Франкенштейну, был образчиком безумного ученого. Неудивительно, что ему с трудом удавалось сохранить как финансовых покровителей, так и инженерный персонал. Тем не менее Тесла и его союзники победили Эдисона в борьбе за то, будет ли электричество переменным или постоянным током.

Постоянный ток против переменного – что это значит? Вернемся к 1770-м годам, когда Алессандро Вольта обнаружил, что атомы цинка могут переходить в предпочтительное, более низкоэнергетическое квантовое состояние, отдавая при этом электроны. А атомы серебра могут переходить в более предпочтительное, низкоэнергетическое квантовое состояние, принимая дополнительные электроны. Подключите анод к цинку, и электроны, высвобождающиеся из цинка, будут накапливаться в нем. Подключите катод к серебру, и оно будет захватывать с него электроны. Теперь соедините анод и катод проводом. Тогда постоянный ток – реальные электроны – будет течь от анода к катоду. И пока этот поток идёт энергия движения электронов может быть использована для выполнения работы. Но диапазон постоянного тока мал, при перемещении электрон теряет энергию с каждым пройденным дюймом.

А теперь представим, что вместо этого вы вращаете провод возле магнита с частотой шестьдесят оборотов в секунду. Неподвижный электрон «не замечает» близости магнита, пожвижный – замечает: магнит толкает его с силой, пропорциональной скорости электрона. Электроны во вращающемся проводе начинают толкаться сначала в одном направлении, потом в другом, колеблясь с очень большой частототй. Так как провод является проводником, то эти колебания распространяются дальше, уже за пределы действия магнита. Провод, многократно намотанный на цилиндр, превращает его в мощный мангнит, который может чрезвычайно интенсивно колебать другой провод по схеме переменного тока, создавая трансформатор. И чем интенсивнее колеблется электорн, тем эффективнее передача энергии – меньшая сила тока передает ту же энергию, а меньшее количество электронов сокращает потери тепла.

Системы постоянного тока Эдисона требовали множества электростанций: по одной на каждый район. В то время как системы переменного тока Теслы требовали всего несколько крупных электростанций, размещенных в удобных местах. От которых передавалась энергия посредством интенсивных колебаний – высокого напряжения переменного тока – по линиям электропередач различной протяженности, в том числе на большие расстояния. Уровень колебаний повышался или понижался с помощью трансформаторов. Таким образом экономия была на стороне Теслы. И она действительно была огромной.

Но это казалось колдовством. Не было потока электронов, переносящих энергию, было лишь колебание туда-сюда. Как колебание без фактического перемещения электронов из одного места в другое могла производить полезную энергию? Эти идеи вызывали сильное сопротивление, поскольку даже подготовленным инженерам было трудно понять, как это может работать.

В итоге Тесла оказался прав. Вся современная энергосистема и все, что от нее питается – это в гораздо большей степени мир Теслы, а не мир Эдисона. Мир, каким мы видим его ночью из космоса, освещенный линиями электропередач – это мир Теслы. Его идеи о том, как заставить электроны двигаться эффективно и мощно, оказались верными. Хотя почти все его современники считали их спекулятивными, малопрактичными и граничащими с безумием.

Тесла сделал гораздо больше. В 1894 году он одним из первых продемонстрировал радио. Многие его идеи оправдались, другие сильно опередили свое время, третьи были просто фантастическими – например «лучи смерти» и беспроводная передача энергии. Он внес огромный вклад в развитие электрификации и, возможно, навсегда направил экономику в несколько иное русло. Как ему это удалось? Он мог работать в промышленных исследовательских лабораториях, а его идеи могли реализовывать корпорации.

В 1887 году он основал компанию Tesla Electric Light and Manufacturing, но финансовые партнеры вынудили его уйти из его же собственной компании. В 1888 году он представил индукционный двигатель переменного тока – прародителя современных двигателей переменного тока, а еще через год нашел постоянного финансового спонсора – Джорджа Вестингауза и его компанию Westinghouse Electric and Manufacturing Company. Вскоре Тесла начал работать в лаборатории компании в Питтсбурге. В 1891 году, в возрасте тридцати пяти лет, он вернулся в Нью-Йорк и на деньги, вырученные от продажи своих патентов Вестингаузу, основал собственную лабораторию. В 1892 году Тесла стал вице-президентом Американского института инженеров-электриков и получил патенты на изобретенную им многофазную систему электропитания переменного тока. В 1893 году он и Джорж Вестингауз вместе использовали переменный ток для освещения Всемирной выставки в Чикаго.

В конце 1880-х и в 1890-х годах развернулась так называемая война токов. Эдисон сделал ставку на сеть постоянного тока. Тот хорошо работал с лампами накаливания и двигателями того времени, а также с аккумуляторами, что позволило строить менее мощные, а потому более дешевые электростанции. Но Эдисон недооценил идеи Теслы: «[Они] великолепны <..> Но совершенно непрактичны»¹⁷.

Системы переменного тока Теслы и Вестингауза позволяли эффективно передавать электроэнергию на большие расстояния по высоковольтным линиям. Как только энергия достигала нужного места, с помощью трансформаторов напряжение можно было понизить, до уровня, не являющегося смертельно опасным. Система постоянного тока Эдисона была менее рискованной, но требовала передачи низкого напряжения, что приводило к большим потерям энергии из-за сопротивления. Переменный ток имел свои риски, но был гораздо эффективнее. Однако оставался вопрос: как его использовать? Решение пришло, когда Тесла изобрел асинхронный двигатель.

И Вестингауз, и Эдисон едва не обанкротились, пытаясь как можно быстрее построить свои электросети. В итоге победили Вестингауз и Тесла.

Идеи Теслы распространялись благодаря финансированию и организационным усилиям других людей. В 1899 году Тесла переехал в Колорадо-Спрингс, для проведения экспериментов с высоковольтной передачей энергии – как по проводам, так и без них. Его эксперименты в итоге привели к появлению радиосвязи. Хотя сам Тесла был увлечен идеей распределения электроэнергии по всему миру без необходимости строить линии электропередач, и делая это бесплатно. Это было своего рода движение за «открытую электроэнергию», на девяносто лет опередившее концепцию программного обеспечения с открытым исходным кодом.

Финансовый кризис 1907 года и неосторожные займы Джорджа Вестингауза у банкиров Джона Пирпонта Моргана и Джорджа Фишера Бейкера положили конец «героическому веку» электричества. Морган решил, что время прозорливых изобретателей, как Тесла, и диких харизматичных предпринимателей, как Джордж Вестингауз, прошло. Бизнесом должны управлять прагматичные руководители в строгих костюмах, такие как Роберт Мазер и Эдвин Аткинс. Приоритеты сменились: меньше экспериментов, меньше расходов на рабочую силу, больше прибыли для акционеров. В результате Тесла передал Вестингаузу бессрочную безвозмездную лицензию на свои изобретения и тем самым значительно обеднел. Однако это не спасло компанию – Морган и Бейкер все равно вытеснили Вестингауза, сохранив права на разработки за собой¹⁸.

Тесла был не одинок в конце «короткого девятнадцатого века» и в начале «долгого двадцатого века». Он входил в узкий круг выдающихся, творческих изобретателей, но одновременно был беден, как и большинство людей того времени.

В 1914 году две трети населения мира по-прежнему обрабатывали землю, главным образом обеспечивая едой только самих себя. Большинство людей не умели читать, не видели поезда, не разговаривали по телефону, не жили в городах. Средняя продолжительность жизни все еще была лишь немного выше, чем в аграрную эпоху. Даже в США более трети работников трудилось в сельском хозяйстве. Соединенные Штаты были маяком для миллионов иммигрантов, готовых пересечь океан ради лучшей жизни. Только Великобритания и Бельгия быстрее Америки переселяли своих граждан из деревень в города. Германия в начале 1900-х годов стала третьей индустриальной сверхдержавой, но все равно даже к 1939 году ее армия в основном передвигалась на лошадях и мулах¹⁹.

Чтобы понять, насколько бедными и неравноправными были Соединенные Штаты в начале двадцатого века, стоит взглянуть на историю одного профессора. В 1902 году в журнале Atlantic Monthly под псевдонимом G.H.M.²⁰ вышла статья, где он жаловался на зарплату в $2 тысячи. Он считал ее неадекватной и несправедливо низкой. Однако в то время это было в шесть раза больше годовой зарплаты американского рабочего. Для сравнения: в 2020 году годовая зарплата профессора, зарабатывающего в четыре раза больше, чем в среднем по стране, составляла $500 тысяч долларов²¹.

Но G.H.M. считал себя «разумным человеком» и не требовал большой зарплаты в $10–50 тысяч, которые могли бы принести его способности в бизнесе, но все же ворчал на нехватку средств.

И все же Atlantic Monthly выделил этому заурядному профессору четыре страницы не для пародии. Его жалобы находили отклик у читателей. В его бюджете значились $25 в месяц на слугу, $10 – на стирку, $1– на стрижку и $2 – на садовника. В сумме это составляло $445 в год – почти средний уровень валового внутреннего продукта (ВВП) США на одного занятого в 1900 году.

Профессор G.H.M. не мог позволить себе жить рядом с кампусом или содержать лошадь и карету, поэтому ему приходилось ездить на работу на велосипеде – новом по тем временам изобретении. Он считал, что его знания стоят гораздо больше, чем ему платят. Это говорит о глубоком неравенстве в экономике того времени.

Оно становится очевидным, если сравним нашего профессора со средней семьей рабочего класса.

В 1900 году в трети американских домохозяйств ночевали и питались постояльцы – почти всегда мужчины, не имеющие отношения к семье. Это была единственная возможность для женщин приносить доход. Это также увеличивало количество работы, которую им приходилось выполнять. Все домашние обязанности выполнялись вручную: воду приходилось носить в ведрах, стирать без машин, готовить на угольных или дровяных печах. Все это становилось проклятием для домохозяек²².

Для богатых белые рубашки и платья были признаком статуса, ведь они сигнализировали: «Я не сам стираю свое белье».

Относительно благополучный город Хомстед в Пенсильвании, где находился сталелитейный завод, показывает, насколько велико было неравенство в то время. В 1910 году только одна из шести семей рабочего класса имела отдельную ванную комнату. Половина «славян» и «негров» жила в одной или двух комнатах, большинство «белых» – в четырех. Однако тогда «белыми» не считались многие группы, которых сейчас так называют: «славяне», «латиноамериканцы» и «евреи». Но даже в четырехкомнатных домах мало кто мог позволить себе отапливать больше одной комнаты зимой. А сколько рецептов из картофеля на старинной чугунной плите можно придумать? Готовка занимала не один час в день, а все четыре.

Детская смертность оставалась высокой. Каждый пятый ребенок в Хомстеде умирал до года. Женщины рисковали жизнью при родах, и мужчины тоже гибли как мухи – на работе. Ежегодно из-за несчастных случаев на хоумстедском заводе из пяти тысяч рабочих 260 человек получали травмы и 30 погибали. То есть каждый год 5% сотрудников получали травмы, 1% – становились инвалидами, а 0,5% – погибали.

Давайте посчитаем: если бы вы начали работать на U. S. Steel в 20 лет, то шанс погибнуть на заводе до 50 составлял бы 1 к 7, а стать инвалидом – почти 1 к 3. Стоит ли удивляться, что страхование жизни и потери трудоспособности, которое обеспечивали местные профсоюзы и организации (так как сама компания почти ничего не предоставляла), было важной частью жизни американского рабочего класса на рубеже веков? И стоит ли удивляться, что в Хомстеде разгорались самые ожесточенные трудовые конфликты конца девятнадцатого века, уступавшие по жестокости лишь протестам шахтеров в Скалистых горах и железнодорожников в Чикаго? Наконец, стоит ли удивляться, что именно компенсация рабочим стала первым элементом системы соцобеспечения в США?

Большинство работников предприятия трудились шесть дней в неделю. И даже этого добиться было непросто – U. S. Steel считала закрытие большей части завода по воскресеньям серьезной уступкой, которая, как надеялись владельцы, принесет пользу компании. Пока находились желающие работать по ночам, фабрика в Хомстеде работала круглосуточно по будням (за исключением кризисов). И когда изменения произошли, они были кардинальными: от двух 12-часовых смен в годы Первой мировой войны до двух – трех 8-часовых смен в 1920-е годы, во Вторую мировую и после нее.

И все же работа в Хомстеде, по крайней мере для американцев, считалась хорошей даже по высоким стандартам США. Многие были благодарны за нее. «Их ожидания отличались от наших, – поясняет историк Рэй Джинджер. – Для человека, выросшего на южной ферме, работа его сыновей на фабрике не казалась ужасной. А иммигрант, живущий в трущобах и нищете, впервые в жизни мог носить обувь семь дней в неделю»²³. Белые семьи в Хомстеде зарабатывали около $900 в год, входя в верхнюю треть населения по доходам.

На фоне остального мира работа на этом заводе выглядела особенно привлекательно. Люди приезжали в Америку и стремились в такие места, как Хомстед, где экономика была на подъеме.

Источников исключительного богатства Америки было много.

К 1870 году центр экономического роста сместился из Великобритании в США: иммиграция, природные ресурсы и открытое общество сделали изобретателей и предпринимателей национальными героями.

По некоторым оценкам, развитию массового производства и современной системы управления способствовали огромные территории и население страны. Другие исследователи видят значимость в большом потоке иммигрантов, который принес в страну рабочую силу и таланты, готовые трудиться и потреблять. Некоторые подчеркивают, что богатые природные ресурсы давали конкурентное преимущество в промышленности. И также они играли большую роль в формировании «американской системы» производства: со стандартизацией, созданием взаимозаменяемых деталей, интенсивным использованием машин и расточительными тратами этих самых ресурсов. Наконец, прочие отмечают открытость американского общества, которая позволяла свободно перемещаться людям, идеям, капиталам и инициативам²⁴.

Эта система возможностей вдохновляла и обнадеживала людей, позволяя им реализовывать свои амбиции, – от Гувера, Теслы и Эдисона до анонимного профессора и рабочего из Хомстеда. Но называть это «системой» неправильно: это был не запланированный процесс, а череда случайностей и технологических прорывов, порождающих новые открытия. Оказывается, изобретение изобретений порождает больше изобретений.

Еще два фактора сыграли роль: образование и мирное время. Однако доступ к ним был ограничен для коренных народов и чернокожих, против которых белое общество вело кампанию террора.

К 1914 году даже в сельской Америке дети ходили в школу. До Первой мировой войны уровень образования повсеместно резко вырос, так как в передовых странах для детей стало нормой посещать хотя бы начальную школу. Да и в целом они стали учиться больше²⁵.

В Соединенных Штатах грамотность и математическая подготовка стали приоритетом, а промышленники осознали, что высокое качество рабочей силы с лихвой компенсирует инвестиции в образование. Но это не было уникальным американским преимуществом – Великобритания и Германия тоже уделяли большое внимание образованию.

Америка действительно была исключительной, но разница заключалась не в принципе, а в степени. В итоге именно это сделало ее в двадцатом веке лидером технологического и промышленного развития. Она поражала воображение всего мира.

В начале века он смотрел на нее так же, как раньше на Голландию в семнадцатом веке и на Великобританию в девятнадцатом. Именно по Америке становились понятны очертания наступающего двадцатого века. Наблюдатели видели в ней качественно иную цивилизацию. Соединенные Штаты были свободны от груза прошлого, сковывавшего политику и угнетавшего народы Европы, и могли смело смотреть в будущее.

Уникальное американское преимущество значительно усиливалось тем, что процветание США продолжалось дольше, чем в других странах мира. В 1911 году в Китае произошла революция, в 1914 году Европа погрузилась в ад Первой мировой войны. В США развитие шло без перерыва – так называемый Позолоченный век[33] длился с 1865 года, когда замолчали пушки Гражданской войны, до начала Великой депрессии летом 1929 года.

Чтобы понять часть того восхищенного удивления, с которым мир смотрел на Америку, достаточно взглянуть на нее глазами мигранта Льва Давидовича Бронштейна.

Его родители, Давид и Анна, тоже были переселенцами: они перебрались из лесов на луга, по которым еще относительно недавно, по историческим меркам, бродили кочевники. Они жили на одних из самых богатых и при этом малозаселенных сельскохозяйственных землях в мире. От фермы Бронштейнов до ближайшей почты было пятнадцать миль.

Но это не роман «Маленький домик в прерии» (Little House on the Prairie) Лоры Инглз Уайлдер о заселении европейцами плодородных земель Америки. Дом Бронштейнов находился в украинской Яновке. Говорили они на русском и идиш, а не на английском. Когда Льва отправили в школу в ближайший крупный город, это был не Чикаго на озере Мичиган, а черноморская Одесса.

Там он стал коммунистом, которого боялась и за которым охотилась имперская власть. В 1917 году он вместе со второй женой и детьми оказался в Нью-Йорке. В отличие от большинства переселенцев из Старого света в Новый, он не хотел там находиться. Но его семья справилась, и позднее он писал:

«Мы сняли квартиру в одном из рабочих кварталов и взяли на выплату мебель. Квартира за 18 долларов в месяц была с неслыханными для европейских нравов удобствами: электричество, газовая плита, ванная, телефон, автоматическая подача продуктов наверх и такой же спуск сорного ящика вниз. Все это сразу подкупило наших мальчиков в пользу Нью-Йорка. В центре их жизни стал на некоторое время телефон. Этого воинственного инструмента у нас ни в Вене, ни в Париже не было».

Вся семья, особенно дети, восхищались процветанием Соединенных Штатов и друзьями, которыми там удалось обзавестись.

Но Лев вернулся в Россию, где его ждали революция и борьба за власть. Подобно Санкт-Петербургу, который в двадцатом веке неоднократно менял свое название – сначала на Петроград, затем на Ленинград и, наконец, снова на Санкт-Петербург, – Лев изменил свою фамилию. Псевдоним он позаимствовал у одного из своих бывших царских тюремщиков: Лев Бронштейн стал Львом Троцким.

В США путь ему теперь был закрыт – он был опасным диверсантом, в планы которого входило свержение американского правительства. Он стал правой рукой Ленина и одним из организаторов победы большевиков в Гражданской войне в России. Но позднее проиграл Иосифу Сталину в борьбе за власть и был убит советскими агентами в 1940 году в Мексике.

Незадолго до гибели, уже в эмиграции, Троцкий вспоминал отъезд из Нью-Йорка: «Я уезжал в Европу с чувством человека, который только одним глазом заглянул внутрь кузницы, где будет выковываться судьба человечества»²⁶. Он чувствовал, что оставляет будущее в прошлом.

Строилась утопия, думал Троцкий. Но не в Российской империи, куда он возвращался, а именно в США – они обещали стать мировым лидером и проводником на этом пути.

Эту «кузницу» разогревали волны технического прогресса. Их создавали в промышленных исследовательских лабораториях и корпорациях. Хотя изначально они сосредоточились в Америке, постепенно они распространились сперва на остальной «глобальный Север», а затем по всему миру. За один год в период с 1870 по 2010 год мир менялся больше, чем за пятьдесят лет до 1500 года, за двенадцать лет – с 1500 по 1770 год, за четыре года – с 1770 по 1870 год. Этот прогресс многое создал и многое разрушил. Рынок требовал эффективности, и те, кто работал по старым технологиям, теряли место. «Капитализм никогда не может стоять на месте… – писал экономист Йозеф Шумпетер в 1942 году. – Фундаментальный импульс, который приводит в движение и поддерживает капиталистический двигатель, исходит от новых потребительских товаров, методов производства или транспортировки, рынков, форм промышленной организации, которые создает капиталистическое предприятие <..> Индустриальная мутация <..> непрерывно революционизирует экономическую структуру изнутри и разрушает старую <..> Этот процесс созидательного разрушения – основа капитализма». Созидание приносит огромное богатство, разрушение навязывает бедность, а угроза порождает неуверенность и тревогу. Кто-то должен был управлять этим процессом, сдерживать восстания против «разрушительной» части, чтобы будущее технологических возможностей стало реальным.

После 2006 года темпы экономического роста в США резко снизились. В 2010 году, в котором заканчивается мой «долгий двадцатый век», это казалось временным явлением после Великой рецессии, начавшейся в 2008 году. Но с 2006 по 2016 год темпы роста реального ВВП на душу населения составили всего 0,6% в год – против 2,3% в 1996–2006 годах и 3,4% в 1945–1975 годах. Шокирующее падение. Огонь необыкновенной американской «кузницы» если и не погас, то быстро остывал.