Его раздражали рассуждения о пользе демократии, разума, феминизма, просвещения и революции. Так, незадолго до 1800 года английский ученый, демограф и священник Томас Роберт Мальтус написал взрывной труд – «Опыт закона о народонаселении» (Essay on the Principle of Population). Зачем? Его цель была очевидной: критика Уильяма Годвина[16] и подобных ему мыслителей. Мальтус считал, что такие люди, даже с самыми благими намерениями, заблуждаются и являются врагами общественного благосостояния. Он утверждал, что вместо революции, которая принесла бы демократию, феминизм и просвещение, миру нужны религиозный традиционализм, монархия и патриархат¹.

Почему? Потому что, по его мнению, человеческая сексуальность была почти непреодолимой силой. Если она не будет контролироваться – религиозностью женщин, патриархальным укладом и государственным диктатом, – население продолжит расти[17]. И прекратит это делать, только когда дети начнут массово голодать, а здоровье женщин окажется подорвано так сильно, что они просто не смогут рожать. Мальтус считал хорошей альтернативой «превентивный контроль»: отцы должны были сохранять девственность дочерей до 28 лет, а после государство запрещало бы заниматься сексом без благословления даже в браке, и богобоязненность не давала бы женщинам нарушать эти запреты. Только так, по его мнению, можно было достичь устойчивого равновесия численности населения и его благосостояния.

Мальтус считал свои идеи логичными, по крайней мере в условиях его времени. Восемь тысяч лет назад мир населяли, возможно, семь миллионов человек, а технологический уровень развития был крайне низким. Качество жизни было примерно таким, как если бы на человека приходилось в среднем $2,50 в день, или около $900 в год. Перенесемся в 1 год н. э., и мы увидим мир с гораздо более развитыми технологиями, но уровень жизни не изменился – все те же $900 в год. Почему? Потому что мировая популяция выросла с семи миллионов до примерно 170 миллионов. Экономист и политик Грег Кларк, исследуя реальную заработную плату английских строителей, выяснил, что она не менялась на протяжении веков. До максимума ее уровень вырос только в 1450-х годах, после того как Черная чума 1346–1348 годов уничтожила около трети населения Европы, а последующие эпидемии плюс крестьянские восстания сократили срок существования крепостного права. С 1450 по 1600 год зарплата строителей вновь упала². Это подтверждает, что рост населения съедал плоды инноваций и улучшения касались лишь верхушки общества.

Так, по моим прикидкам, с 1870 по 2010 год общемировой экономический потенциал вырос в 21,5 раза. Но это не означает, что в 2010 году каждый человек был в 21,5 раза богаче, чем в 1870 году. Среднедушевой доход увеличился только в 8,8 раза и составил 11 тысяч долларов США.

Можно измерить прогресс с помощью индекса технологического развития, отражающего ценность способов управления природными ресурсами и коллективным трудом, о котором я рассказывал в «Введении». Предположим, каждый 1% роста среднего уровня жизни людей говорит, что ценность полезных идей тоже увеличилась на 1%. Также допустим, каждый 1% прироста популяции при неизменном среднем уровне жизни свидетельствует, что ценность полезных идей возросла на 0,5%. Такой прирост необходим, чтобы сохранять уровень жизни в условиях дефицита ресурсов, возникающего при росте населения.

Если принять уровень 1870 года за единицу, то в 8000 году до н. э., когда люди освоили земледелие и скотоводство, этот индекс составлял 0,04. К первому году нашей эры индекс поднялся до 0,25 – в шесть раз выше, чем в начале аграрной эпохи, но лишь четверть уровня 1870 года. В 1500 году индекс составлял 0,43, что более чем на 70% превышало значение первого года н. э., но все еще менее половины от 1870 года.

Для людей, живших в 8000 году до н. э., технологии 1500 года показались бы чудом, но этот рост был настолько растянутым во времени, что, пока элита наслаждалась благами, крестьяне и ремесленники жили почти так же, как их предки за тысячи лет до этого.

Предложенные Мальтусом решения – религиозность, монархия и патриархат – не могли существенно улучшить уровень жизни большинства людей в мрачном аграрном веке. К 1870 году наметилось некоторое улучшение, по крайней мере в Англии. (Но следует помнить, страна оставалась самой богатой индустриальной державой того времени.) Однако были и те, кто считали, что человечество еще не подошло к своему решающему водоразделу. Помните Джона Стюарта Милля?

Он и его соратники были правы. Промышленная революция 1770–1870 годов едва ли облегчила труд многих людей даже в передовой Великобритании. Но она все-таки немного повысила материальный уровень их жизни. Впрочем, эти изменения, безусловно, стали большим событием: паровая энергия, производство железа, ткацкие станки и телеграфные провода обеспечили комфорт для большинства и богатство для меньшинства. Но образ жизни людей не изменился. И опасения оставались вполне обоснованными. Так, в 1919 году британский экономист Джон Мейнард Кейнс писал, что хотя «дьявол» Мальтуса был «скован и скрыт», после катастрофы Первой мировой войны «возможно, мы снова освободили его» ³.

Голодные зациклены на пропитании. С 1000 года до н. э. по 1500 год н. э. человеческая популяция росла медленно – с темпом 0,09% в год. Так как, хотя рождалось много детей, мало из них выживало. За эти тысячелетия уровень жизни для большинства мало изменился. Крестьяне и ремесленники продолжали изнурительно работать, обеспечивая только необходимый для выживания минимум.

Да иначе и быть не могло. «Дьявол» Мальтуса позаботился об этом. Рост населения съедал плоды технологического развития, оставляя в выигрыше лишь элиту. Изобретения и инновации происходили медленно, с темпом 0,036% в год, то есть всего на 0,9% за двадцать пять лет. (Вспомним, что с 1870 года средний темп составлял уже 2,1% в год.)

После 1500 года произошел переход – промышленно-коммерческая революция[18]. Темпы технологического прогресса скаканули вверх в четыре раза: с 0,04% в год до 0,15% в год. Результатом стали огромные достижения: появление океанских судов, новых пород лошадей, крупного и малого рогатого скота (особенно овец породы меринос), печатных станков, пушек, автомобилей, понимание более эффективных принципов сельского хозяйства и многое другое. Однако этого роста было недостаточно, чтобы разрушить «проклятие» Мальтуса. Население продолжало расти, и даже лучшие технологии не избавляли обычных людей от бедности. Зато богатые стали жить еще лучше⁴. А более совершенные технологии к тому же привели к развитию и более эффективных и жестоких способов убийства, завоевания и угнетения.

В 1770 году, задолго до появления на свет «Опыта о законе народонаселения», началась промышленная революция в Великобритании. Она вновь ускорила темпы роста технологий – примерно в три раза, с 0,15% до 0,45% в год. За следующие сто лет рост населения планеты ускорился примерно до 0,5% в год, а мировое производство впервые превысило эквивалент $3 в день на человека (в пересчете на сегодняшний день).

Цифры важны. И, как отмечал историк экономики Роберт Фогель, вторя своему прапрадеду Эбботту Пейсону Ашеру, секретное оружие экономиста – умение считать⁵. Мы, люди, любим истории. С захватывающим сюжетом и ярким финалом, с расплатой и наградой. Они увлекают нас. Именно так мы думаем. Именно так мы запоминаем. Но истории конкретных людей важны, только если последние определяют судьбу человечества или представляют огромную его часть. И только подсчет помогает понять, какие события действительно имели значение для общества.

Причины промышленной революции не были предопределены. Она не была неизбежной. Но этот предмет обсуждения выходит за рамки моей книги. Теоретики мультивселенной уверяют, что есть миры, похожие на наш, но которые мы не можем ни услышать, ни увидеть, ни потрогать. Как радиоприемник, настроенный на одну волну, не может уловить другие. И, зная нашу историю, я уверен, что в большинстве этих миров никакой британской промышленной революции не было. Скорее всего, там рост технологического развития выровнялся на уровне эпохи коммерческой революции – 0,15% в год – или вообще остановился на средневековых 0,04% в год. Эти сценарии кажутся более вероятными: миры относительно стабильных пороховых империй и торговли под парусами⁶.

Но в нашем мире все сложилось иначе. И даже здесь я не считаю, что имперско-коммерческая и британская промышленная революции сыграли решающую роль.

Темпы роста технологических и организационных возможностей человека в эпоху промышленной революции составляли 0,45% в год. Но и этот рост оказался поглощен увеличением численности населения на 0,9% в год, или чуть менее 25% в поколение[19]. Так, у четырех пар среднего возраста до половой зрелости доживало около десяти детей вместо восьми. А при благоприятных условиях этот показатель мог быть еще выше. Например, численность британских колонистов в Северной Америке, где не было желтой лихорадки, каждые сто лет увеличивалась в четыре раза и без особой медицинской помощи. Здесь у четырех пар вполне могло выживать не десять, а четырнадцать детей. В этом случае даже рост технологических возможностей на 0,45% в год не мог побороть «мальтузианского дьявола». И поэтому в 1870 году мир оставался отчаянно бедным. Более 80% населения по-прежнему в поте лица работали на земле, обеспечивая продовольствием в первую очередь самих себя. Средняя продолжительность жизни почти не выросла. В 1870 году на человека приходилось 5 унций меди, в 2016 году – 5 фунтов. Производство стали на душу населения за этот же период выросло с 1 фунта до 350 фунтов.

Должен ли был рост технологий продолжиться теми же темпами в 0,45% в год? Все предыдущие периоды расцвета в истории человечества заканчивались очередной стагнацией или, что еще хуже, Темными веками. Дели разграбили в 1803 году, Пекин – в 1644 году, Константинополь – в 1453 году, Багдад – в 1258 году, Рим – в 410 году, Персеполь – в 330 году до н. э., Ниневию – в 612 году до н. э. Почему имперский Лондон должен был избежать этой участи?

Экономист Уильям Стэнли Джевонс в 1865 году в книге «Угольный вопрос» (The Coal Question) предсказал, что через поколение в Великобритании закончится легкодоступный уголь и остановятся заводы⁷. Никто не верил в Британскую империю больше, чем Редьярд Киплинг. Но даже он к 60-летию восшествия на престол королевы Виктории в 1897 году писал о неизбежном падении Лондона: «За неистовое хвастовство и глупые слова – / Помилуй, Господи, народ Твой!»⁸

Таким образом, без дальнейшего ускорения экономического роста мир действительно мог бы навсегда превратиться в стимпанк[20]. Возможно, в 2010 году численность населения планеты достигла бы все тех же семи миллиардов человек. Но большинство жило бы так же, как в 1800–1870 годах. Если бы технологии застряли на уровне 1910 года, то самолеты оставались бы диковинкой, а утилизация конского навоза – главной заботой городов. Не 9%, а 50% людей жили бы на $2 в день, а 90% – менее чем на $5. Средний размер ферм был бы в шесть раз меньше, чем в 1800 году, а элита жила бы как современный средний класс на «глобальном Севере».

Но ничего из этого не произошло. А что произошло, так это ускорение инновационного роста после 1870 года.

Его темпы выросли в четыре раза и достигли нынешних 2,1% в год. Технологии наконец-то начали опережать рост населения. А затем в богатых странах оно даже стало сокращаться: люди стали достаточно обеспеченными, чтобы рожать меньше.

Период с 1870 по 1914 год стал, как выразился в 1919 году Джон Кейнс, «экономическим Эльдорадо» или «экономической утопией»⁹.

И в 1914 году мир оказался причудливой смесью современности и старины. Великобритания сожгла тогда 194 миллиона тонн угля – всего в 2,5 раза меньше, чем ее энергопотребление сегодня. Американские железные дороги перевозили пассажиров в среднем на 350 миль на одного жителя страны, сегодня авиаперевозки составляют три тысячи миль на одного гражданина. При этом всем в Европе сохранялось господство аристократии, считающей себя потомками рыцарей и королей.

По сравнению с прошлым это была почти утопия. Реальная заработная плата неквалифицированных рабочих вдвое превысила уровень 1870 года. Такого не наблюдалось со времен перехода к земледелию.

Почему же после 1870 года прогресс ежегодно достигал того же уровня, что каждые четыре года с 1770 по 1870 год? (Или каждые двенадцать лет – с 1500 года по 1770 год? Или каждые шестнадцать лет – до 1500 года?) Как то, что начиналось в Европе, стало мировым явлением (хотя и неравномерным)?

Во второй главе мы обсудим это подробнее. А сейчас могу сказать, что ключевым фактором стало появление промышленных исследовательских лабораторий, крупных корпораций и глобализации. Последняя превратила мир в единую рыночную экономику, которая сама начала решать возникающие проблемы. И самая большая из них – как обеспечить ускорение темпов экономического роста. Лаборатории и корпорации позволили таким людям, как Томас Эдисон и Никола Тесла, сосредоточиться на изобретениях, не тратя времени на менеджмент, маркетинг и поиск сотрудников. Это существенно изменило ситуацию: технологии стали разрабатываться и внедряться рационально, планомерно и профессионально.

Было ли развитие до 1870 года необходимым и неизбежным? В истории многое могло сложиться иначе. Мы – продукт в равной степени того, что произошло и не произошло. История пестрит возможными «могло бы быть». Например, если бы 15 февраля 1933 года Лилиан Кросс не сбила сумочкой прицел убийце Джузеппе Дзангару, то его пуля попала бы не в мэра Чикаго Антона Чермака, а в президента Франклина Делано Рузвельта. И история США пошла бы другим путем. Но появление промышленных исследовательских лабораторий не было делом рук одного человека. Это результат долгих лет совместной работы множества людей. Неотвратимый? Нет. Но с годами вероятность подобного исхода становилась все выше.

Кажется, этот процесс мог бы пойти по-другому, но мы не можем ясно представить, как именно и какие могли бы быть альтернативные результаты. Как отмечает историк Антон Хоус, любой ткач из 3000-х годов до н. э. мог бы облегчить свою работу, если бы изобрел летающий челнок. Но этого не случилось до 1773 года и Джона Кея[21], который не обладал особыми знаниями и не использовал новые материалы. Он просто добавил «два деревянных ящика по обе стороны для ловли челнока… [и] струну с маленькой ручкой, называемой киркой». Хоус удивлялся, насколько проста эта инновация. По сравнению с этим исследовательские лаборатории и корпорации казались сложными и трудно постижимыми¹⁰.

Для распространения и преобразования мира лабораториям и компаниям требовались ускорители. И главным из них стала глобализация.

До 1700 года, то что мы назвали бы «международной торговлей» сводилось к обмену ценных товаров (пряности, шелка, стальные мечи, фарфор, олово и т. п.) на драгоценные металлы. Иногда перевозились и продукты питания, например, пшеница из Египта и Туниса в Рим или рис из одних районов Китая в другие. Существенную роль играла и торговля рабами: людей вырывали из привычной среды и превращали в дешевую рабочую силу. Эта торговля имела значение, в первую очередь для комфорта элит, но не была существенной силой, формирующей экономическую жизнь (за исключением тех, кого поработили торговые сети доиндустриальной революции). То, что мы назвали бы «международнаяй торговлей» составляло в лучшем случае 6% от глобальной экономической жизни: около 3% от того, что типичный регион потреблял, импортировалось из других мест, и около 3% от того, что типичный регион производил, экспортировалось в другие места. Ситуация стала меняться после 1700 года. В восемнадцатом веке торговля оружием, рабами и сахаром в Северной Атлантике сильно повлияла на Африку и Карибский бассейн, а также сыграла важную роль в обогащении Великобритании и становлении ее империей. Но и к началу девятнадцатого века «международная торговля» все также занимала около 6% от глобальной экономической жизни.

После 1800 года список важных товаров пополнил хлопок. Он поставлялся в Великобританию, близлежащие европейские регионы и Новую Англию в США. Уже оттуда текстиль разъезжался по миру. Однако даже в 1865 году мировая торговля составляла лишь 7% глобальной экономической деятельности¹¹.

Транспорт и связь также глобализировались. Появились океанские пароходы с железным корпусом и винтовым двигателем, а также всеобщая подводная телеграфная сеть. К 1870 году можно было обмениваться сообщениями между Лондоном и Бомбеем[22] практически мгновенно, а к 1876 году – даже с Новой Зеландией.

Другим важным аспектом глобализации стало снятие барьеров. Открытые границы привели к массовой миграции, но с важной оговоркой – беднейших переселенцев из Китая, Индии и т. п. не пускали в страны с умеренным климатом. Они предназначались только для европейцев и иногда жителей Ближнего Востока. Тем не менее с 1870 по 1914 год около 100 миллионов человек – каждый четырнадцатый житель Земли – сменили континент проживания¹².

Принцип открытости и, как следствие, отсутствие юридических преград способствовали свободному движению людей, капитала, технологий и ресурсов. К 1870 году доля международной торговли выросла до примерно 9%, а к 1914 году – до 15%. Это объяснялось революционным снижением транспортных расходов.

Железные дороги радикально изменили сухопутный транспорт.

Производство дешевых рельсов и локомотивов сделало перевозки по суше такими же дешевыми, как и по рекам и океанам, и ускорило их. До появления железных дорог перевозить продукты питания по суше более чем на сто километров было невыгодно – лошади или волы съедали столько же, сколько могли потянуть. Так что людям приходилось жить либо у порта, либо в условиях натурального хозяйства, когда они сами обеспечивали себя продуктами питания.

Но некоторые все равно были недовольны. В середине девятнадцатого века писатель и активист-трансценденталист Генри Дэвид Торо жаловался на железные дороги: «Убирайтесь с моей лужайки!»¹³ Он считал, что медленные путешествия помогают осознанной жизни. Но это точка зрения привилегированного обеспеченного человека, не нуждающегося в постоянном заработке.

У моих предков, да и у большей части человечества, был совсем другой взгляд на вещи.

Появление лабораторий, корпораций, развитие транспорта и связи, падение барьеров – всего этого оказалось достаточно, чтобы вывести человечество из мальтузианской нищеты и запустить процесс глобализации.

Транспортная революция продолжилась. И самым большим ее достижением было даже не строительство железных дорог, а появление пароходов с железным корпусом, работающих на угле. В 1870 году на верфи Harland and Wolff в Белфасте спустили на воду пассажирский пароход «Океаник» (RMS Oceanic). Он мог пересечь Атлантику (от Ливерпуля до Нью-Йорка) за девять дней – в 1800 году этот путь занимал больше месяца.

Билет в третьем классе (1000 мест) стоил 3 фунта стерлингов (примерно полуторамесячная зарплата неквалифицированного рабочего), а в первом (150 мест) – 15 фунтов стерлингов¹⁴. За поколение до этого билеты были вдвое дороже, а в 1800 году – в четверо. В сегодняшних ценах поездка в первом классе стоила бы $17 тысяч. То есть после 1870 года отправить члена семьи на заработки за океан могли все, кроме самых бедных европейцев.

И миллионы человек откликались на эти изменения. Глобализация конца девятнадцатого века привела к переселению ста миллионов человек. Никогда ни до, ни после мы не видели столь стремительного перераспределения населения по земному шару.

Около пятидесяти миллионов покинули Европу и отправились в Америку, Австралию, Южную Африку и другие регионы. Это была необыкновенная эпоха, когда рабочие могли пересекать океаны в поисках лучшей жизни.

Если я правильно помню, мои предки добрались до Соединенных Штатов к 1800 году, когда путешествие через океан было уделом рабов, слуг или среднего класса. Последним, о ком мне известно, был Эдмунд Эдвард Галлахер из Ирландии (родился в 1772 году). В начале девятнадцатого века он с Лидией Макгиннис (родилась в 1780 году в США) и их сыном Джоном жили в Пенсильвании. Предки моей жены приехали в США во время великой волны мировой миграции после 1870 года. Одной из них была Мария Роза Сильва, родилась в Португалии в 1873 году, прибыла в США в 1892 году и вышла замуж в 1893 году. Ее муж Жозе Гилл родился на острове Мадейра в 1872 году и прибыл в США в 1891 году.

Сначала он обосновался в Саванне, но позже перебрался в Лоуэлл. Почему? Мы не знаем. Но знаем, что после 1900 года семья ненадолго уехала на Мадейру. Впрочем, после смерти Жозе в 1903 году Мария Роза с детьми вернулась в США. В переписи 1910 года она числится вдовой-ткачихой в Фолл-Ривере, снимающей дом и воспитывающей четверых детей.

Как мы видели на примере Жозе Гилла и Марии Розы Сильвы, люди пересекали Атлантику не раз. Одной из таких путешественниц была Дженни Джером, родившаяся в 1854 году в семье финансиста Леонарда Джерома и Клары Холл. Она переехала в Англию, выйдя замуж за лорда Рэндольфа Спенсера-Черчилля, младшего сына седьмого герцога Мальборо. Они обручились в 1873 году, всего через три дня после первой встречи на парусной регате у острова Уайт. Но свадьба состоялась только через семь месяцев из-за разногласий между отцами жениха и невесты по поводу приданого. Спустя восемь месяцев после свадьбы у пары родился сын Уинстон, а еще через шесть лет – второй сын, Джон¹⁵.

Рэндольф умер в 1895 году в возрасте сорока пяти лет, возможно, от сифилиса или другой неврологической болезни. В свидетельстве о смерти причиной назвали «общий паралич душевнобольного». После этого Дженни, как выражались в те времена, «была в большом расположении у принца Уэльского» и других влиятельных персон. В 1900 году она вышла замуж за Джорджа Корнуоллиса-Уэста, который был всего на месяц старше ее сына Уинстона.

Уинстон Спенсер Черчилль, изменивший свою фамилию и сделавший «Спенсер» вторым именем, в молодости был enfant terrible[23] британской политики, затем – неудачливым канцлером казначейства[24], а в зрелости – лидером, сыгравшим ключевую роль в победе над нацистами. И его американские корни помогли наладить отношения с Америкой, в частности с президентом Франклином Делано Рузвельтом.

Мы видим последствия миграции в виде храмов Бодхисатвы Гуань-Инь в Калифорнии, хотя миграция китайцев в этот регион, как и другие европейские колонии с умеренным климатом, была быстро ограничена. Магнаты вроде Леланда Стэнфорда[25] поддерживали иммиграцию, но популисты выступали за запрет. Европейцев и восточноевропейцев остановить не удалось, но принцип «Китайцы, возвращайтесь домой» получилось реализовать. Под этот запрет попали и выходы из Индии.

Мохандас Карамчанд Ганди[26] родился в 1869 году в семье премьер-министра небольшого княжества Порбандар Карамчанда Уттамчанда Ганди и его четвертой жены Путлибаи¹⁶. В четырнадцать лет его женили на Кастурбаи, в восемнадцать лет он отправился в Англию изучать право. Вернувшись через три года, он не стал успешным юристом. В 1893 году он отправился в Южную Африку по делам бизнеса. Первоначально планировал пробыть там год, но решил остаться. В 1897 году он вернулся в Индию за семьей, а затем провел в ЮАР двадцать два года, став там антиимпериалистом, политиком и активистом. В Южной Африке индийцев не считали коренным населением, но их положение было лишь немного лучше.

Еще один участник великих миграций – Дэн Сяопин[27]. Родился в 1904 году в семье зажиточного землевладельца, чей доход в пять раз превышал средний по Китаю в то время¹⁷. В 1920 году он приехал во Францию работать и учиться, воспользовавшись нехваткой рабочих рук после Первой мировой войны. Он трудился слесарем в пригороде Парижа, там же стал коммунистом и познакомился со многими будущими лидерами китайской компартии, в том числе с Чжоу Эньлаем. В 1926 году учился в Москве в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена, а в 1927 году вернулся в Китай, начав карьеру в Коммунистической партии. В эпоху Мао дважды подвергался репрессиям, но в 1980-е годы стал лидером Китая и ключевой фигурой в истории «долгого двадцатого века».

В странах умеренного климата, заселенных европейцами, местные популисты добивались сохранения «европейского» облика. Примеры – США, Канада, Аргентина, Чили, Уругвай, Австралия и Новая Зеландия. Так что китайцы и индийцы мигрировали в другие регионы – на чайные плантации Цейлона или каучуковые плантации Малайи. Около 50 миллионов переехали в Южную Азию, Африку, Карибский бассейн и Южную Америку.

Страны с богатыми ресурсами, такие как Канада и Аргентина, обеспечили рост уровня жизни европейцев. Та треть, которая возвращалась домой, привозила капитал, позволяющий войти в средний класс. А те, кто обосновался на новом месте, жили в 1,5–3 раза лучше, чем на родине. Выиграли и те, кто остался в стороне. В конечном счете миграция способствовала росту зарплат в Европе за счет снижения конкуренции и увеличения дешевого импорта из Нового Света¹⁸.

В итоге выиграли и плутократы, и популисты. В Америке, Канаде и Аргентине до 1914 года реальные зарплаты росли быстрее, чем в Европе: на 1–1,7% в год против 0,9%. Исключением была Австралия, где в это же время зарплаты стагнировали. Тем не менее миграция в целом увеличила масштабы экономик стран-реципиентов с умеренным климатом¹⁹.

Снизила ли миграция заработную плату в тропических странах-реципиентах? Да. Кроме того, снижение наблюдалось и в экономиках, которые никогда не видели мигрантов. Британский капитал, бразильские каучуковые заводы и рабочая сила из Китая, используемая в Малайе, давили на заработную плату в Бразилии, жители которой могли и не знать о существовании Малайи. Экономическая отсталость формировалась в течение 1870–1914 годов.

Для Китая и Индии миграция не привела к значительному росту зарплат. Население этих стран было настолько велико, что эмиграция была каплей в море.

Из-за исторических обстоятельств и неэффективного управления обе страны не смогли вырваться из оков «мальтузианского дьявола». Рост технологий поглощался ростом населения и потому не приводил к повышению уровня жизни. Население Китая в конце XIX века было в три раза больше, чем в 1000 году н. э. Поэтому потенциальные мигранты были готовы работать за нищенские по европейским меркам зарплаты.

Таким образом, высокая численность населения, бедность и низкая продуктивность сельского хозяйства в Китае и Индии не позволяли поднять зарплаты ни там, ни в странах-реципиентах, открытых для азиатской миграции. Рабочих нанимали за небольшую плату, но для них эта работа была предпочтительнее нищеты на родине. Низкая стоимость рабочей силы обеспечивала дешевизну товаров из стран-реципиентов азиатской иммиграции. Но это так же ограничивало рост зарплат в странах, которые позже назовут «глобальным Югом».

Плохо ли, хорошо ли, но мир стал единым целым с общей историей.

Частью этой глобальной истории стало резкое разделение международного труда. «Тропические» регионы поставляли в Европу каучук, кофе, сахар, растительное масло, хлопок и другие относительно недорогие сельскохозяйственные продукты. Регионы умеренного климата – США, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Аргентина, Чили, Уругвай, Украина и, возможно, ЮАР – обеспечивали Европу зерном, мясом и шерстью. Немецкие фермеры столкнулись с конкуренцией не только из Америки, но и из Российской империи. Западная Европа оплачивала импорт за счет экспорта промышленных товаров, как и северо-восток США, где к 1910 году промышленная продукция составляла почти половину всего американского экспорта.

По мере падения зарплат в странах, становившихся периферией мировой экономики, уменьшались шансы на формирование там состоятельного среднего класса, который мог бы поддерживать внутренний спрос на промышленную продукцию.

Чтобы понять почему, рассмотрим Британскую империю.

Где бы ни появлялись англичане, они строили форт, доки и ботанический сад. Последний помогал выяснить, какие полезные растения можно культивировать в новых условиях. В девятнадцатом веке именно они привезли каучуковое растение из Бразилии сначала в Королевские ботанические сады Кью[28] и затем в Малайю, а чай – прямо из Китая на Цейлон. Хотя каучук появился в Малайе, Индонезии и Индокитае только в конце девятнадцатого века, к финалу Первой мировой войны эти три региона стали крупнейшими его поставщиками. Подобные процессы происходили в основном благодаря Британской империи, но не только. Например, португальцы завезли кофе из Йемена в Бразилию. Таким образом, специализация периферийных регионов не была естественной данностью, а формировалась искусственно²⁰.

Главным долгосрочным бенефициаром этого процесса стали Соединенные Штаты. Волны миграции девятнадцатого – начала двадцатого века подготовили почву для последующего доминирования США. В 1860 году в США было 25 миллионов полноправных граждан – белых англоговорящих (включая женщин и детей), кого правительство считало достойными образования, а в Британской империи – 32 миллиона. К 1940 году ситуация изменилась: в США полноправных граждан стало уже 116 миллионов, в Великобритании и ее доминионах – 75 миллионов. Именно иммигранты обеспечили Соединенным Штатам столь заметный прирост и большее влияние, чем Британии.

Период с 1870 по 1914 год ознаменовался техническим прогрессом, ростом населения и миграции, а также расширением торговли и инвестиций. Стоимость перевозки грузов и людей снижалась. Так, в 1850 году фунт муки стоил 1,5 цента в Чикаго и 3 цента в Лондоне, а в 1890 году в Лондоне – уже всего 2 цента. После 1870 года транспортировка большинства товаров через океан стала дешевле, чем внутри страны²¹. Железные дороги и порты связали мир в единую экономическую систему.

Это было важно. С 1870 по 1914 год экспортные показатели повсеместно выросли: в Индии и Индонезии удвоились, в Китае утроились. А в Японии, которую американские канонерки заставили выйти из более чем двухвековой изоляции, экспорт вырос с нуля до 7% национального продукта за два поколения. Доля международной торговли в объеме мирового производства также выросла: с 1,5% в 1500 году до 17% в 1913 году. Сегодня этот показатель – 30%²².

Экономист Ричард Болдуин назвал этот период «первым разделением»: из-за падения транспортных расходов производство товаров больше не было привязано к месту потребления. Теперь их можно было изготавливать там, где это дешевле, а продавать в богатых странах²³.

Но это не «сделало мир плоским»[29]. Производство сложных товаров требовало личных контактов, доверия и переговоров. Болдуиновское «первое разделение» означало, что производства не просто перемещались туда, где было дешевле всего, а туда, где можно было сэкономить еще и на коммуникационных издержках.

Заводы группировались в промышленных центрах, где было удобнее налаживать связи, обмениваться знаниями и привлекать специалистов. Это способствовало концентрации идей и технологий в отдельных регионах. Таким образом, мир перед Первой мировой войной процветал в своем экономическом Эльдорадо, но неравномерно. В Раю затаился Змей: пока «глобальный Север» индустриализировался и богател, страны «глобального Юга» либо оставались слаборазвитыми, либо вообще подвергались деиндустриализации²⁴.

Северо-западная Европа получила огромные преимущества в промышленном производстве, а периферия – в добыче сырья. Медь, уголь, кофе и другие ресурсы стали легкодоступными благодаря железным дорогам и пароходам. Это ускорило специализацию регионов: индустриальные центры сосредоточились на производстве, а периферия – на экспорте сырья. Это имело огромное экономическое значение.

Социальная отдача от инвестиций в технологии и инфраструктуру была огромной. Роберт Фогель подсчитал, что социальная норма прибыли трансконтинентальной железной дороги Union Pacific составляла около 30% в год²⁵.

Рост торговли позволил максимально использовать сравнительные преимущества регионов. Если у двух стран были различия в стоимости производства, они могли выигрывать от торговли: экспортировать относительно дешевый товар и импортировать относительно дорогой. Однажды достигнутое преимущество, как правило, сохраняется надолго. Например, Великобритания десятилетиями экспортировала хлопчатобумажные ткани, хотя ее технологии их производства могли прекрасно работать в любой другой стране. Так что с 1800 по 1910 год британский экспорт хлопчатобумажных тканей непрерывно рос, достигнув перед Первой мировой войной пика в 1,1 миллиарда фунтов стерлингов в год²⁶.

Эта логика распространялась на многие сферы. Страна, не способная производить машины, но умеющая выращивать продовольствие, могла улучшить свое положение, экспортируя продукты и импортируя технику. Страна, лидирующая в производстве автомобилей, но оказавшаяся еще успешнее в авиастроении, могла добиться успеха, экспортируя самолеты и импортируя машины. Неважно, в чем было преимущество страны: в предпринимателях-новаторах, в сообществе инженеров-практиков, высокообразованной рабочей силе, богатых природных ресурсах или просто дешевых рабочих – расширение торговли обеспечивало рост благосостояния во всем мире.

Это следствие того, что финансы и торговля последовали за рабочей силой. Мировая экономика в 1870–1914 годах отличалась высокой инвестиционной активностью. Индустриализация Западной Европы и Северной Америки обеспечила достаточно рабочих рук и ресурсов для промышленного производства, строительства железных дорог, судов, портов, телеграфных линий и прочей инфраструктуры, необходимой для глобализации. В 1865 году в мире насчитывалось двадцать тысяч миль железных дорог, в 1914 году – триста тысяч миль, а сегодня их около миллиона миль.

Рабочие в Гамбурге ели дешевый хлеб, изготовленный из пшеницы из Северной Дакоты или Украины. Лондонские инвесторы финансировали медные рудники в Монтане и железные дороги в Калифорнии (а железнодорожный магнат Леланд Стэнфорд направлял значительную часть средств в свой карман). В Токио предприниматели при поддержке государства закупали электрооборудование, произведенное в Гамбурге. А телеграфные провода, соединявшие их всех, изготавливались из меди Монтаны и каучука, собранного китайскими рабочими в Малайе и индийскими в Бенгалии.

В 1919 году Джон Мейнард Кейнс писал, что к 1914 году для среднего и высшего классов «жизнь предлагала по низкой цене и с минимальными хлопотами удобства, комфорт и блага, недоступные самым богатым и могущественным монархам других эпох»²⁷.

В итоге для рабочего класса росла разница между уровнем жизни и прожиточным минимумом, особенно в регионах, связанных с международной торговлей. Мальтузианские силы отреагировали: в 1914 году было пять человек там, где поколение назад было четыре. За полвека численность населения выросла больше, чем за предыдущие полтысячелетия аграрной эпохи. Однако кризиса с продовольствием не возникало: благодаря инвестициям и технологиям ресурсы успевали за ростом населения. «Дьявол» Мальтуса оказался скован.

Поговорим о коммуникации.

Около 1800 года Артур Уэлсли, четвертый сын из обедневшей англо-ирландской аристократической семьи, решил сделать карьеру. Он получил звание майора в 33-м пехотном полку британской армии, купив его за деньги, занятые у старшего брата Ричарда. (Британское правительство считало, что офицерский корпус, состоявший из родственников богатых землевладельцев, никогда не повторит квазивоенную диктатуру 1650–1660 годов. Поэтому существовало правило, что офицеры должны покупать свои звания.) Позже Ричард, став вице-королем Индии, помог Артуру получить звание генерала. Так начался путь будущего герцога Веллингтона, который позже одержал победу над армией Наполеона. Сам он считал своей лучшей битвой не Ватерлоо, а сражение при Ассайе во Второй англо-маратхской войне²⁸.

Дорога в Индию из Великобритании заняла у Артура Уэлсли семь месяцев, обратно – шесть. Это означало, что инструкции и приказы британского правительства устаревали еще до того, как достигали Индии. Переписка превращалась в два монолога, а управление на расстоянии становилось хаотичным и рискованным.

Электрический телеграф изменил ситуацию. Теперь сообщения передавались почти мгновенно, что сокращало разрыв между решениями и их исполнением.

Не все считали это полезным. Американский писатель и философ Генри Дэвид Торо ворчал: «Мы торопимся проложить телеграф от Мэна до Техаса, но, возможно, им нечего сказать друг другу»²⁹.

Возможно, Техасу нечему было учиться у штата Мэн, но в 1860 году было чему поучиться у Чикаго, когда на съезде в Вигваме Республиканская партия выдвинула Авраама Линкольна кандидатом в президенты. Это запустило цепь событий, которые привели к Гражданской войне, гибели двадцати пяти тысяч белых техасцев и освобождению рабов. Возможно, штату Мэн, в свою очередь, и не нужно было многому учиться у Техаса, но для местных рыбаков телеграфные сводки цен на рыбу в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии были очень важны.

Знание цены на рыбу полезно, а ликвидация рабства – чрезвычайно важна. И эти две ситуации показывают, как много изменил телеграф. С появлением языка люди обрели способность быстро делиться информацией. Если кто-то в группе знает что-то полезное, очень быстро об этом узнают все, в том числе и за пределами группы. Телеграф расширил круг обмена знаниями: он перестал ограничиваться небольшим поселением и охватил весь мир.

Но охватить телеграфом всю планету было непросто. Особо сложной задачей оказалась прокладка подводных кабелей. В 1870 году на самом большом на тот момент корабле SS Great Eastern проложили кабель из Йемена в Мумбай, завершив строительство линии из Лондона. Будущим «герцогам Веллингтонским» больше не нужно было месяцами ждать новостей из Лондона в Бомбей и обратно. Теперь они доходили за минуты. Это изменило экономику и политику: инвесторы могли мгновенно получать информацию и управлять капиталами, а технологии быстрее распространялись по миру.

Это имело три важных последствия.

Во-первых, этот процесс позволил повысить уровень доверия и безопасности при принятии решений. В 1871 году американские финансисты Джон Пирпонт Морган и Энтони Дрексель создали инвестиционно-банковское партнерство, чтобы управлять британскими инвестициями в США. Современные банки J. P. Morgan Chase и Morgan Stanley[30] – дети этого союза³⁰. Во-вторых, ускорился технологический процесс: изобретения и методы быстро распространялись между странами. В-третьих, телеграф стал инструментом империй. Там, где была связь, можно было эффективно управлять армиями и колониями. Таким образом, европейские державы могли начинать завоевания практически в любом уголке мира. Что они и сделали, усилив экспансию.

До 1870 года европейский империализм был сосредоточен вокруг портов. К 1914 году только несколько стран – Марокко, Эфиопия, Иран, Афганистан, Непал, Таиланд, Тибет, Китай и Япония – избежали колониального господства.

К КОНЦУ 1800–Х ГОДОВ скорость передачи информации возросла, перевозка людей и грузов подешевела. Казалось, что впервые в истории любую производственную технологию можно применить в любом же уголке мира.

Текстильные фабрики работали в Мумбае, Калькутте, Шанхае, Кейптауне и Токио, а также в Манчестере, в Фолл-Ривере (штат Массачусетс) и в Брюсселе. Североатлантические страны обеспечивали эти предприятия капиталом, рабочей силой, менеджментом и спросом. До 1870 года Западная Европа в основном импортировала хлопок, табак, сахар, шерсть и небольшие объемы пальмового масла, мехов, шкур, чая и кофе. Последние были предметами роскоши, а не первой необходимости. Однако после 1870 года технологии потребовали нефти, селитры, медных проводов и резины. Кроме того, увеличился спрос на какао, чай, кофе, шелк, джут, пальмовое масло и другие продукты из южных регионов. Казалось, что торговля и обмен технологиями должны объединить мир. Но этого не произошло.

Экономист Уильям Артур Льюис, уроженец Сент-Люсии, считал, что формирование единого экономического мира дало возможность многим странам заскочить на «эскалатор», который поднял бы их «на все более высокие уровни производства на душу населения». Однако, по его оценкам, к 1870 году на этот путь полностью встали только шесть стран³¹.

Причину этого нам объяснит история хедива[31], то есть наместника Египта, с 1805 по 1848 год – Мухаммеда Али. Он хотел модернизировать свою страну, чтобы его потомки больше не были марионетками французских банкиров и британских политиков. Он пытался сделать Египет центром текстильного производства, но поддерживать фабрики в рабочем состоянии оказалось сложно. В итоге его внук Исмаил, ставший хедивом в 1863 году, таки оказался под контролем французских банкиров и британских политиков³².

Китай, Индия и другие регионы, ставшие позже частью «глобального Юга», не экспортировали дорогие товары вроде пшеницы и шерсти, как страны с умеренным климатом. Их сельское хозяйство было менее продуктивным, а климат – неблагоприятным. Кроме того, невысокие зарплаты в Малайе, Кении и Колумбии, вызванные миграцией из Китая и Индии, удерживали цены на экспортные товары на низком уровне.

Но почему же индустриализация не распространилась быстрее на будущий «глобальный Юг» до Первой мировой войны? Ведь североатлантическая индустриализация выглядела простой для копирования: не нужно было заново изобретать технологии, а оборудование можно было купить и привезти.

Генри Форд перестроил производство так, что неквалифицированные рабочие могли делать то, что раньше выполняли квалифицированные мастера. Почему тогда нельзя было организовать производство так, чтобы дешевые и неквалифицированные перуанцы, поляки или кенийцы выполняли ту же работу, что и американцы?

Были ли главным препятствием политические риски? Или важнее было близкое расположение к поставщикам оборудования и опытным специалистам?

Для меня это остается большой загадкой. Другие историки экономики тоже не до конца понимают, почему технологии распространялись так медленно.

«Периферийные» экономики прекрасно специализировались на плантационном сельском хозяйстве для экспорта. Но не смогли создать современную промышленность, которая использовала бы их низкие зарплаты как конкурентное преимущество.

Когда меня спрашивают, почему так произошло, я говорю, что первоначальное преимущество Британии, а затем США и Германии в издержках было огромным. Потребовались бы непомерно высокие тарифы для развития «зарождающейся промышленности» в других странах. Колониальные правители не позволили этого сделать. Кроме того, доминирование идеологии свободной торговли не давало даже просто рассматривать альтернативы. Лишь немногие обращались к идеям практической политэкономии Александра Гамильтона, который видел в государственном регулировании важный инструмент экономического роста³³.

Свободный рынок ориентируется на интересы владельцев собственности. А они, как правило, хотят тратить деньги на предметы роскоши, а не вкладывать их в долгосрочный экономический рост, а тем более обеспечивать рабочему классу получение богатств и возможностей. Более того, хотя рынок видит прибыль от создания и использования инфраструктуры, он не способен учитывать знания, которые рабочие и инженеры приобретают, наблюдая за коллегами и общаясь с ними. Так в Кремниевой долине разговоры в барах становились мощным фактором роста, но их нельзя измерить деньгами³⁴, а значит, рынок их не учитывает.

Джон Стюарт Милль писал, что такие «приобретенные навыки и опыт» могут создать «превосходство одной страны над другой в той или иной отрасли производства <..> возникающее только оттого, что она раньше начала его <..> [не имея] никаких врожденных преимуществ». Однако без управляемого процесса такие преимущества не возникают сами собой. Поэтому в 1870–1950 годах самые прибыльные и инновационные отрасли все больше концентрировались в странах «глобального Севера»³⁵.

Экономический историк Роберт Аллен считает, что главной причиной был империализм: колониальные власти не внедряли меры для поддержки промышленности. Уильям Артур Льюис видел проблему в миграции и отсутствии в «тропических экономиках» процветающего среднего класса, который покупал бы местную продукцию. Экономический историк Джоэль Мокир объяснял успех Североатлантического региона особенностями мышления и культуры, сформировавшимися в эпоху европейского Просвещения. А экономист по вопросам развития Рауль Пребиш полагал, что аристократы-землевладельцы не хотели развивать местное производство, так как могли получать желаемые товары из-за рубежа³⁶.

Я недостаточно знаю, чтобы судить. Ответ лежит где-то между индивидуальными решениями отдельных людей и более крупными культурными и политическими факторами. Но я могу сказать точно – мы не знаем, что могло бы произойти, если бы двадцатый век сложился как-то иначе.