На протяжении множества страниц основное внимание я уделял «глобальному Северу» – и это оправданно. Именно он во многом задавал направление экономической истории. Борьба за системы тоже происходила там или поблизости – с участием Китая. Но теперь пора посмотреть, что происходило в беднейших и менее индустриализированных регионах мира в период между падением китайской династии Цин в 1911 году и концом холодной войны в 1990 году.

Экономист Уильям Артур Льюис в 1978 году предупреждал: история «глобального Юга» настолько разнообразна, что в ней можно найти подтверждение практически любой точки зрения¹. Для меня это означает, что именно здесь мой грандиозный рассказ рискует увязнуть – снова, и снова, и снова. Тем не менее я верю, что такие обобщения помогают лучше понять происходящее и именно поэтому решился написать эту книгу. Пять тем – экономическая история, технологическое развитие, слабость государственных институтов, глобализация и жесткая тирания – остаются ключевыми и для анализа «глобального Юга». Исходя из этого, я с долей неуверенности, но намеренно ограничусь кратким обзором и отдельными примерами.

В 1870 году, с началом «долгого двадцатого века», британская промышленность находилась на переднем крае экономического и технологического прогресса. Доход на душу населения в стране достигал, по некоторым оценкам, шести тысяч долларов США в год – вдвое больше, чем в остальном мире, за исключением британских колоний и США. За пределами этого «ядра» доходы колебались от 600 долларов США в беднейших районах Африки до трех тысяч долларов – в некоторых частях Европы, которые только готовились присоединиться к «глобальному Северу». Средний доход в странах «глобального Юга» составлял около 1,3 тысячи долларов США – уровень оставался низким, в том числе из-за того, что Китай и Индия находились в низшей фазе мальтузианского кризиса.

К 1911 году мир начал расти более равномерно. Доходы в странах Юга варьировались от 700 до 4 тысяч долларов США. Причем лидировала Россия – благодаря французским инвестициям в инфраструктуру. Средний доход поднялся до 1,5 тысячи долларов – заметный рост, но Север все равно развивался куда быстрее.

И пока Север переживал мировые войны, Великую депрессию, холодную войну, страны Юга еще больше отставали. К 1990 году в Соединенных Штатах (которые к тому времени давно сменили Великобританию на позиции мирового гегемона) доход на душу населения достиг 35 тысяч долларов, тогда как на Юге варьировался от 600 до 17 000 долларов, а медианное значение составляло всего 2,5 тысячи долларов. Это объяснялось тем, что крупнейшие страны Юга – Китай и Индия – все так же оставались отчаянно бедными. Некоторые государства научились использовать технологии «глобального Севера», другие выигрывали за счет сбыта своей экспортной продукции. Но в целом экономисты вроде меня, считающие, что открытие технологии сложнее ее разработки, а разработка сложнее внедрения, и потому надеявшиеся на постепенное выравнивание уровня жизни, увидели обратное: с 1911 по 1990 год разрыв между регионами только увеличивался².

Как это объяснить? Историк экономики Роберт Аллен предложил своего рода «чек-лист» для стран, который они должны закрыть на пути к устойчивому росту. В него входят: стабильное правительство, поддерживающее развитие рынка, транспортная инфраструктура, банки, система массового образования и тарифы, защищающие промышленность и инженерные кадры. И главное – нужен мощный старт, «большой толчок»[93], запускающий экономическое развитие³.

Но в большинстве стран «глобального Юга» этот «чек-лист» остался незакрытым. Почему? До Второй мировой войны колониальные власти мало заботились о будущем своих колоний и доминионов. Они не стремились стимулировать их развитие, не вкладывались в инфраструктуру и местное образование. Кроме того, рабочие некоторых южных стран сталкивались с жесткой конкуренцией со стороны еще более дешевой рабочей силы из Индии и Китая, что мешало формированию внутреннего спроса и среднего класса.

Аналогичная картина наблюдалась во многих странах «глобального Юга», в том числе и в Латинской Америке. После получения независимости от Испании и Португалии в начале 1800-х годов страны региона оказались во власти местной элиты – так называемых внутренних колонизаторов – потомков европейских колонизаторов, владевших землей и сдерживавших развитие. Они опасались сильного среднего класса, ориентировались на импорт и опирались на юридические системы, плохо приспособленные к нуждам местной экономики⁴.

После Второй мировой Соединенные Штаты, занявшие место гегемона, не стали поддерживать стареющие колониальные империи. «Ветер перемен» принес независимость в Азию и Африку⁵. Ирония в том, что идея «цивилизаторской миссии», которой колонизаторы оправдывали свое присутствие, была отвергнута как раз тогда, когда они впервые могли бы ей действительно соответствовать. После столетий обеспечения метрополий ресурсами бывшим колониям требовалась помощь, но старые хозяева не спешили ее оказывать. Вместо этого они постепенно отходили от дел.

Новые независимые страны пытались строить институты по образцу «глобального Севера»: они внедряли парламенты, суды, законы о свободе слова, профессиональную бюрократию. Надеялись, что смогут достичь типичной либерально-демократической политики: власть будет переходить от левых партий к правым и обратно, и так бесконечно. Предполагалось, что этот процесс приведет к экономическому процветанию.

Но ожидания не оправдались. Бывшие колонии могли развивать инфраструктуру, создавать кредитные институты, улучшать систему образования, вводить защитные тарифы для формирования современных отраслей промышленности, но всего этого оказалось недостаточно, чтобы «встать на эскалатор, ведущий к процветанию». Еще требовался «большой толчок».

Долгосрочные политические последствия деколонизации оказались разочаровывающими. Устойчивая демократия, на которую возлагались большие надежды, так и не стала нормой в странах «глобального Юга» – скорее редким исключением. Что было проблемой для экономического развития, ведь для него нужна как раз такая система – с парламентами, независимыми судами и разделением властей. Но приживалась она редко и очень плохо. Важным исключением стала Индия⁶. В других странах возникали режимы, в которых власть часто принадлежала армии и полиции, силой подавлявших инакомыслие, или – в лучшем случае – харизматическому лидеру-реформатору, а не проистекала из избирательной конкуренции между различными группами интересов. В большинстве недавно деколонизированных стран демократия рушилась удручающе быстро. Показательный пример – убийство собственными военными Абубакара Тафавы Балевы, первого премьер-министра независимой Нигерии.

Скорее всего, люди заблуждались в своей оптимистичной вере в либеральную демократию. История не давала оснований ожидать ее устойчивости ни на «глобальном Юге», ни на «глобальном Севере». Еще совсем недавно все обстояло как раз наоборот. Даже в странах с давними демократическими традициями – например в Германии, Великобритании или Франции – путь к представительной демократии был долгим и трудным. Так почему кто-то думал, что в других частях мира будет по-другому?

Тем не менее, даже если недавно деколонизированным странам не удавалось внедрить демократию, определенные экономические выгоды все же выглядели гарантированными. В конце концов кладезь знаний и технологий, разработанных с начала промышленной революции, стал доступен всем. Они могли многократно увеличить богатство всего населения независимо от политического строя – собственников и несобственников, политически влиятельных и политически бесправных граждан. Логично было ожидать, что после обретения независимости развивающиеся страны должны не просто добиться некоторого роста уровня жизни и производительности труда, но и ликвидировать разрыв в уровне благосостояния по сравнению с мировыми промышленными лидерами.

Но «глобальный Юг» хотя и развивался, догнать Север не смог. В 1980-х годах Латинская Америка потеряла целое десятилетие. В 2020-х годах Чили и Панама – единственные страны региона, обогнавшие Китай, а Мексика, Бразилия и Коста-Рика примерно на одном уровне с ним. В Африке – только Ботсвана, в Азии – Япония, «четыре тигра» (Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур), Малайзия и Таиланд. Разрыв между Китаем и странами Севера все еще составляет около 3,5 к 1. Но были и положительные сдвиги – заметный прогресс в образовании и здравоохранении. Впрочем, рост производства оставался разочаровывающим.

Африка же отстала очень, очень сильно. В 1960-х годах на страны вроде ЮАР, Кении, Замбии, Ганы и Нигерии возлагались большие надежды – ожидалось, что они станут экономическими лидерами региона. Но и эти ожидания не оправдались. Самым горьким разочарованием стало сокращение производства и экспорта сельхозкультур, которые долгое время составляли основу местной экономики. Уже в начале 1980-х годов исследователь Роберт Бейтс писал: «Пальмовое масло в Нигерии, арахис в Сенегале, кокос в Уганде и какао в Гане когда-то приносили хороший доход. Теперь фермеры производят меньше, экспортируют меньше и зарабатывают меньше». Африка оставалась единственным континентом, где фермеры по-прежнему составляли большинство рабочей силы, но все больше средств от экспорта уходило на оплату импорта продовольствия.

В 1950 году более половины людей на планете жили в крайней нищете – на уровне, сравнимом с доиндустриальными временами. К 1990 году таких стало уже около четверти населения Земли. Большинство бедняков в середине века жило на всем «глобальном Юге», но потом бедность стала все сильнее концентрироваться в Африке. К 2010 году там проживало три пятых всех бедных мира. Это было неожиданно. Ведь в эпоху активного сельскохозяйственного экспорта, когда Замбия была почти так же развита и богата, как Португалия, ничто не указывало на то, что регион к югу от Сахары начнет стремительно отставать не только от развитых стран, но и от других представителей «глобального Юга». С 1950 по 2000 год, например, Египет и другие страны Северной Африки росли стабильно: доход на душу населения здесь увеличивался на 2% в год. А вот Эфиопия, Гана и Замбия показывали скромный рост – всего 0,3% в год.

Некоторые исследователи, например Натан Нанн, считают, что одна из причин такого отставания – последствия работорговли, от которых веками страдала Африка⁸. Рабство практиковалось и в других регионах: в течение тысячелетия в античности Греция и Рим транспортировали по всему Средиземноморью 30 миллионов человек; викинги похищали людей в Восточной Европе и перевозили их в западные и южные земли – всего около одного миллиона человек; за тысячелетие до 1800 года, возможно, 1,5 миллиона европейцев в качестве рабов были перевезены в Северную Африку. В пятнадцатом – восемнадцатом веках из южной России и Украины в рабство угнали около трех миллионов человек.

Но масштабы африканской работорговли были особенно велики. С 1600 по 1850 год через Атлантику вывезли около 13 миллионов человек, еще 5 миллионов – через Индийский океан с 1000 по 1900 год и 3 миллиона – через Сахару с 1200 по 1900 год. Внутри самой Африки рабство сохранялось и после того, как трансокеанская торговля сошла на нет: даже если покупатели исчезали, рабы продолжали работать на местных плантациях. Для сравнения: население Африки в 1700 году составляло около 60 миллионов человек, а с 1500 по 1800 год на континенте родилось около 360 миллионов детей, доживших до пятилетнего возраста.

Многовековые набеги и похищения людей породили атмосферу глубокого недоверия. В хорошо функционирующей рыночной экономике встреча с незнакомцем может обернуться полезным опытом. Но если в вашем мире существует риск, что незнакомец на самом деле разведчик банды, готовящейся поработить вас, вы не будете воспринимать его как потенциального партнера. Такая подозрительность не сильно мешала при колониальном управлении, но после ухода колонизаторов стала реальной проблемой. Люди стали быстрее хвататься за оружие, действуя на опережение.

Вспомним Абубакара Тафаву Балеву – первого премьер-министра независимой Нигерии. Он родился в 1912 году в северной части британской колонии, учился в колледже Кацина, затем преподавал английский, стал директором школы и в 1944 году отправился в Лондон для обучения на инспектора школ при колониальной администрации.

Но еще в молодости, в 1934 году, он участвовал в инициативе по созданию литературы на языке ха́уса в попытке распространить грамотность. Заказчик проекта – чиновник Руперт Ист – хотел создать более-менее «туземную литературу», которая не была бы «чисто религиозной или написанной с сильным религиозным мотивом». Абубакар Тафава Балева решил написать о рабстве.

В повести Shaihu Umar («Старший Умар») ученики спрашивают главного героя, как он стал учителем. Далее тот рассказывает о рабстве и его последствиях: похищениях, усыновлениях рабовладельцами, судьбах женщин и детей. В конце главный герой встречается с матерью: она видит, что он преуспел в жизни, а затем быстро умирает. Складывается впечатление, что «люди действительно готовы совершать ужасные поступки ради денег» и что «мир – это война всех против всех Томаса Гоббса, но если вы хорошо читаете Коран, то, возможно, вы будете процветать»⁹.

Позже Балева стал активным политиком: основал Северный народный конгресс, занял пост министра строительства, а с 1957 года – премьер-министра. Он возглавил независимую Нигерию с 1960 года и был переизбран в 1964 году. В январе 1966 году его убили военные во время переворота, возглавляемого молодыми офицерами – Чуквумой Кадуной Нзеогву и его командой.

Переворот спровоцировал череду насилия: командующий армией Джонсон Агийи-Иронси подавил мятеж, но сам был убит в июле того же года. В 1967 году народ игбо провозгласил независимую республику Биафра. Война длилась три года и унесла жизни около четырех миллионов человек (при населении около пятидесяти пяти миллионов), большинство из которых погибли от голода. Потомки мятежников свергали и своих лидеров – правительство менялось одно за другим. Так, Якуба Говон был свергнут Мурталой Мухаммедом в июле 1975 года. Затем на Мурталу было совершено покушение в феврале 1976 года. Возвращение к гражданскому правлению в 1979 году закончилось уже в 1983 году, когда в Нигерии произошел очередной военный переворот.

БЫЛ ЛИ ГЛОБАЛЬНЫЙ ЮГ богаче в 1990-х годах, чем в 1911 году? Конечно. Стал ли мир теснее – за счет торговли, технологий и коммуникаций? Да. А вырос ли уровень неравенства? Увы. Разрыв между Севером и Югом только увеличился.

Кто в этом виноват?

Есть некоторые соображения. Низкая норма накопления и высокая стоимость капитальных вложений означают, что отдача от сбережений в странах «глобального Юга» невелика. Поскольку в бедных странах труд – дешевый, а техника – дорогая. Если еще и государство мешает ввозу иностранного оборудования, то цены на большинство промышленных товаров остаются высокими. Незавершенный демографический переход к низкой рождаемости (поскольку страх перед бедностью заставляет заводить больше детей в надежде, что кто-то из них присмотрит в старости) означает высокие темпы роста населения. Что, в свою очередь, создает давление на систему, и инвестиции уходят на базовое оснащение растущей рабочей силы, а не на развитие технологий, которые могли бы сделать рабочую силу более эффективной. В результате видим недостаток образования и отсутствие предпринимательства.

Вредоносные процессы возникали повсеместно и делали это легко. Благоприятные же, наоборот, были редки, и их было трудно привести в движение. Экономист Майкл Кремер назвал это «теорией О-кольца»[94]: чем сложнее и современнее производство, тем большее значение имеет каждая мелочь. Если что-то идет не так – ресурсы начинают простаивать.

Но что же запустило негативные процессы, которые сначала создали, а затем увеличили разрыв между «глобальным Севером» и «глобальным Югом»?

Короткий и слишком простой ответ: неэффективные и коррумпированные правительства. Экономисты называют такие режимы «добывающими», а не «развивающими». Мы говорим о клептократии: правлении не одного правителя (монархия), не самопровозглашенной элиты (аристократия), не народа (демократия), не богачей (плутократия), а воров.

Такая система не новая проблема. Пожалуй, главный недостаток сельского хозяйства заключается в том, что оно сделало людей уязвимыми – нужно оставаться на месте, чтобы собрать урожай, а это значит, его легко отнять и вы не можете просто сбежать от вооруженных бандитов. Со временем грабители превратились в организованные иерархические структуры, и так появились «короли». Обвиняя правительства стран «глобального Юга», мы игнорируем тот факт, что многие государства исторически проводили политику, мало способствующую устойчивому росту производительности труда.

В конце концов, в приоритете у властей – не рост экономики, а контроль за столицей и предотвращение продовольственных бунтов. Режимы правят мирно отчасти потому, что контролируют видимые центры суверенитета: главные административные здания и средства связи, с помощью которых правители обращаются к народу. Если городские беспорядки затронут президентский дворец, министерства или телеканалы, то действующая власть окажется под угрозой. И наоборот, хлеб, зрелища и хорошо снабженная, послушная полиция сдерживают недовольства. А значит – нужно кормить и обеспечивать армию оружием, платить чиновникам и подавлять любую потенциальную оппозицию.

Для неуверенных в себе правителей власть почти всегда становится самоцелью. Они считают себя идеальными кандидатами на занимаемый пост, а все соперники кажутся в лучшем случае некомпетентными, лживыми и коррумпированными, в худшем – аморальными и опасными. Поэтому власть нужно удержать любой ценой. Только потом можно говорить о развитии, но времени и сил на это часто уже не остается. Средний срок жизни правительства слишком короток, чтобы ожидать от него концентрации на долгосрочном экономическом развитии.

Как писал Никколо Макиавелли в работе «Государь» в начале шестнадцатого века, положение особенно нестабильно в момент смены власти: новые правители должны заручиться поддержкой, но сторонники вряд ли останутся таковыми, если это не будет выгодно для них¹⁰. Поэтому первоочередная задача при строительстве государства – взять под контроль ресурсы и перенаправить их в пользу самых влиятельных союзников. Такое перераспределение подчиняется логике удержания власти, а не логике быстрого экономического роста.

Когда мы говорим об огромном разрыве между «глобальным Севером» и «глобальным Югом», полезно задать не только вопрос «Кто виноват?», но и более прагматичный – «Что нужно сделать, чтобы начался рост?». По и эгоистичным, и бескорыстным причинам многие лидеры были бы не против проводить разумную политику, если бы верили, что это возможно. А такая вера требует стабильности и защищенности. Экономический рост может стать источником и того и другого.

Но почему предприниматели, которым выгодна политика развития, не свергнут режим, выступающий против этого самого развития? Политолог Роберт Бейтс задал этот вопрос фермеру из Ганы, выращивающему какао. Бейтс хотел понять, почему фермеры не протестуют против того, что государство платит им за какао меньше, чем зарабатывает на продаже на мировом рынке. В ответ фермер показал документы: лицензии на транспорт, разрешения на импорт запчастей, права собственности, налоговые льготы и т. п. «Если бы я попытался выступить против политики правительства, – сказал он, – то меня бы объявили врагом народа, и я бы потерял все это»¹¹.

Это не всегда следствие «чрезмерного регулирования». Для развития экономики особенно важны отрасли с будущим потенциалом – они приносят наибольшую социальную пользу. Но, поскольку у новых игроков нет ни бизнеса, ни клиентов, у них нет и ресурсов, чтобы лоббировать свои интересы. Поэтому для правящих элит удобнее ограничивать приток новых участников на рынок, тем самым поддерживая уже существующие предприятия, – это не требует серьезных политических затрат. А когда иностранная валюта переоценена и находится в дефиците, конкуренцию с зарубежными компаниями легко задушить в зародыше, сделав услугу влиятельным местным предпринимателям.

Разрыв между «глобальным Севером» и «глобальным Югом» стал слишком сложным, чтобы на вопросы «Почему?» и «Что?» можно было ответить однозначно: тесны врата и узок путь[95], ведущий к процветанию «глобального Юга». Зато на вопрос «Кто?» ответ проще: «глобальный Север» обладал ресурсами и влиянием, чтобы помочь «глобальному Югу», но не сделал этого.

Успешное экономическое развитие возможно при сильной, но ограниченной власти. Сильной – в том смысле, что она обеспечивает исполнение законов, работает как единый механизм, строит инфраструктуру. И ограниченной – в том смысле, что не вмешивается в дела отдельных компаний, а политическое господство не превращается в главный путь к богатству и статусу.

Виньетки рассказывают лишь часть очень немногих историй.

ОДНИМ ИЗ САМЫХ душераздирающих случаев в истории «глобального Юга» в двадцатом веке стала Аргентина. По большому счету у нее нет особых оснований быть частью блока развивающихся стран. В 1913 году Буэнос-Айрес входил в двадцатку мировых лидеров по числу телефонов на душу населения. В 1929 году Аргентина была в пятерке крупнейших экономик мира с наибольшей долей автовладельцев. Большинство ее стран-«сверстников» пострадали от Второй мировой войны. А аргентинская политика в 1930-х годах, хоть и была нестабильной и не всегда демократичной, была не хуже, чем в почти любом другом месте, и лучше, чем в большинстве других мест. Путь был узок.

Но в ответ на социальные и экономические потрясения аргентинские лидеры взяли курс на стимулирование внутреннего спроса и перераспределение ресурсов. При этом они стали недоверчиво относиться к внешней торговле и иностранному капиталу, а также вмешиваться в экономику, чтобы контролировать распределение товаров¹². Последовали периоды роста, которые, впрочем, закончились хаосом и глубокой депрессией. Политика сделалась «отвратительной»: людей не просто арестовывали и сажали, они буквально «исчезали». Причем под «исчезали» я имею в виду, что некоторых убивали, сбрасывая с вертолетов[96]^{; 13}.

Такова была среда, в которой харизматические лидеры могли получить массовую политическую поддержку. Один из них – Хуан Перон – пришел к власти в стране после Второй мировой войны. Его политика пользовалась широкой популярностью: правительство повысило налоги, создало советы по сбыту сельскохозяйственной продукции, поддерживало профсоюзы и регулировало международную торговлю. Перон стремился обеспечить быстрый рост и полную занятость за счет госрасходов. Он хотел изменить условия торговли, отобрав привилегии у экспортеров, сельскохозяйственных олигархов, иностранцев и предпринимателей и перераспределив ресурсы в пользу городских рабочих – своих самых ярых сторонников. В конце концов, Аргентина была богата: она могла себе это позволить.

Программа Перона обеспечила почти полдесятилетия быстрого роста. Но затем экспорт резко сократился, так как упал спрос. Снижение цен на экспортные сельхозтовары привело к сокращению предложения. Производство упало из-за низких цен, предложенных государством. При этом внутреннее потребление выросло. Из-за этого сельскохозяйственный сектор столкнулся с нехваткой удобрений и техники. К первой половине 1950-х годов аргентинский экспорт упал до 60% от и без того низкого уровня времен Великой депрессии и до 40% – от уровня 1920-х годов. И когда позднее в 1950-х годах мировая торговля восстановилась, из-за резких реформ Перона Аргентина оказалась вне игры, потеряв связи на международном рынке.

Возникший дефицит иностранной валюты поставил Перона перед тяжелым выбором. С одной стороны, он мог попытаться сбалансировать внешние платежи с помощью девальвации, чтобы в долгосрочной перспективе восстановить равновесие между импортом и экспортом (в краткосрочной перспективе он мог это сделать путем иностранных заимствований). Но эффективная девальвация повлекла бы за собой повышение реальных цен на импортные товары, а значит, и снижение уровня жизни городских рабочих. А идея иностранных займов шла вразрез с сильной националистической позицией Перона. С другой стороны, он мог бы вызывать снижение экономического роста, повысив уровень безработицы и снизив потребление, и расширить стимулы для производства экспортной продукции, ослабив ручное управление ценами на сельхозтовары. Но это потребовало бы отменить его программу по распределению ресурсов, а она была его главной целью.

Оставался путь правительственного контроля за импортом. Перон и его советники считали, что стремление к росту и изоляция от мировой экономики будут полезны для Аргентины. Но это было не так. Это не было полезно даже для самого Перона, которого свергла армия (впрочем, он сохранил популярность и даже вернулся на пост президента за несколько лет до своей смерти в 1974 году). И его идеи остались живы: последующие режимы не смогли полностью отказаться от этой политики, поскольку политические силы, мобилизованные этим человеком, еще требовалось усмирить. В Аргентине после Второй мировой войны центральное правительство выделяло иностранную валюту, чтобы поддерживать, во-первых, работу существующих заводов и, во-вторых, высокий уровень внутреннего потребления. Третьим и последним приоритетом стали инвестиции и расширение мощностей.

В итоге можно сказать, что после Второй мировой экономика Аргентины работала крайне неэффективно. Государство вручную распределяло ресурсы, вместо того чтобы использовать рыночные механизмы. Ни частный, ни государственный сектор не использовали свои сравнительные преимущества. В результате в начале 1950-х годов цены на капитальные товары сильно выросли, а инвестиции были минимальны – каждый процентный пункт сэкономленного продукта привел к инвестициям менее чем на половину процентного пункта. А без масштабных инвестиций аргентинская экономика стала отставать от стран Западной Европы. По мере этого росло народное недовольство, а власти метались между политиками-популистами и некомпетентными генералами-убийцами.

Но, может быть, этот медленный рост Аргентины не исключение, а естественный процесс? Может быть, Европе следует задуматься, что она обязана своим успехом Америке и плану Маршалла? И будь Соединенные Штаты более националистическими и не будь так заинтересованы в ведении холодной войны, реструктуризации Западной Европы в целом и постоянной поддержке, подобной плану Маршалла, Европа могла бы пойти тем же путем, что и Аргентина?¹⁴

И наоборот, страны «глобального Юга» могли бы с полным основанием спросить: а как же мы? Если бы «глобальный Север» и здесь предпринял масштабные усилия, как в случае с Европой, возможно, и на периферии мировой экономики начались бы те же позитивные процессы?

ЯРКИМ ПРИМЕРОМ ТРУДНОСТЕЙ РОСТА стал Реза-шах Пехлеви и иранская революция¹⁵. С 1950-х по 1970-е годы страна считалась союзником Запада: Реза-шах был настроен антикоммунистически и антироссийски, стремился к модернизации Ирана, а также прислушивался к мнению западных экспертов, особенно в части земельной и инфраструктурной реформ. И хотя он тратил часть нефтяных доходов на предметы роскоши и армию, еще больше он направлял обратно в экономику страны.

Да, это была, прямо скажем, тирания. Да, со свирепой и устрашающей тайной полицией. Однако не столько противодействие силовым структурам подтолкнуло людей к революции и свержению шаха. Религиозная идеология также сыграла свою роль, но не такую большую, как многие думают: большинство иранцев были весьма удивлены религиозным поворотом событий. Главные причины лежали в неравенстве, порожденном нефтяной и земельной реформами: они были связаны с тем, кому богатство досталось, а кому – нет, и с тем, какие барьеры для устойчивого развития создали эти преобразования.

В 1973 году мировые цены на нефть выросли в три раза, и Реза-шах надеялся за одно поколение превратить Иран в индустриальную страну. Начать он решил с земельной реформы: землю перераспределили, чтобы превратить арендаторов и издольщиков[97] в независимых фермеров, а бывшим землевладельцам выплатили компенсации из нефтяных доходов. Но из-за быстрого роста населения и нежелания обидеть богатых землевладельцев раздаваемые участки были невелики. В то же время бум экспорта нефти и рост цен на нее значительно повысили курс национальной валюты, что сделало выгодным импорт продовольствия. Таким образом, новоиспеченные фермеры с крохотными наделами были вынуждены продавать урожай все дешевле.

Они должны были стать опорой режима – благодарными за полученную землю. Вместо этого едва сводили концы с концами или перебирались в города. Хотя доходы части иранцев стремительно росли до 1979 года, многих это не касалось. Карл Поланьи не удивился бы тому, что именно последние, оказавшиеся обделенными, были злее тех, кто выиграл от перемен, принесенных «белой революцией» Реза-шаха. Немногие были готовы бороться за сохранение этого режима или за самого шаха.

Кроме того, благодаря развитию транспорта и связи иранцы смогли узнать, как живут другие страны. Так они столкнулись с богатыми и высокомерными русскими, британцами и американцами. Иранцы привыкли считать себя центром исламской цивилизации – по их мнению, ведущей среди всех других. Теперь же им напоминали, что это уже не так. Как им было понять, что происходит?

Ответом Реза-шаха Пехлеви стала попытка превратить иранцев в европейцев, то есть пойти по пути развития авторитарного государства, наподобие Германии перед Первой мировой войной. Но это не оставляло места для ислама в повседневной жизни. Да и получившееся государство оказалось очень коррумпированным. Реформы шаха быстро начали давать сбои. Эмансипация женщин вызывала недовольство у влиятельных традиционалистов. И хотя шах искренне стремился превратить Иран в грамотную, образованную, технологически развитую страну, повышение уровня образования дало неожиданный эффект: появилось много студентов и интеллектуалов, увлеченных революционными идеями.

Аятолла Рухолла Хомейни, сосланный за критику земельной реформы, которую считал противоречащей исламу, призвал духовенство и народ свергнуть деспота и поднять Исламскую революцию. Так начался сорокадневный период протестов: полиция расстреливала на демонстрациях молодых религиозных активистов, в память о погибших проходила очередная демонстрация, и круг замыкался.

В январе 1979 года Пехлеви бежал из страны.

После этого в экономике Ирана наступил застой. Сначала огромные ресурсы отняла катастрофическая десятилетняя война с Ираком – не начатая, но продолженная новым религиозным режимом, который верил в свою правоту и божественную поддержку. Потом новые власти были мало заинтересованы в экономическом развитии – их больше волновал рай небесный, а не земная утопия. По слухам, аятолла Хомейни говорил, что иранский народ совершил Исламскую революцию не чтобы снизить цены на арбузы, отвергая просьбы советников заняться экономикой.

КАК БУДТО ЭТОГО БЫЛО МАЛО, добавлялись еще и идеологические проблемы: революционеры стремились создать утопию в относительно короткие сроки путем полной трансформации общества. Привлекательность подобных преобразований побудила и другие новые деколонизированные государства в 1950–1960-х годах последовать советам левых интеллектуалов с «глобального Севера», что в итоге привело к длительным трудностям.

Это было вполне понятно: левые, к их огромной чести, выступали против колониализма, в отличие от центристов и правых, многие из которых до Второй мировой войны и даже сегодня остаются империалистами. Это сильно повлияло на политику развития стран «глобального Юга» после Второй мировой войны. Маркс мечтал об утопии, в которой будут свобода слова, демократические правительства, всеобщие политические права, большой выбор профессий и мест жительства, а также изобилие. На практике же в социалистических режимах, возникших после большевистской революции, всего этого было мало. Но левые интеллектуалы «на глобальном Севере» постоянно закрывали на это глаза. А правителям стран «глобального Юга» демонстрировали, что отсутствие свобод – это даже хорошо. Без свободы слова, мол, проще мобилизовать население на достижение национальной цели развития.

Основные западные ценности – свобода слова, режим с всеобщими политическими правами, свобода выбора работы и места жительства, а также изобилие – всегда обещались когда-нибудь в будущем. Но это «когда-нибудь» легко откладывалось в силу чрезвычайных обстоятельств. Сначала необходимо было избавиться от наследия колониализма. В первую очередь нужна была стабильность, а для этого – авторитарное руководство. Переходный период затягивался, чрезвычайные ситуации не прекращались.

А пока не появится образованный социалистический электорат, его заменит централизованная партия. Многие в недавно деколонизированных странах ошибочно полагали, что критика авторитаризма – это и критика деколонизации, и защита позднего колониального порядка. Создание нации требует единства, а в новых государствах оно было хрупким. Оппозиционные политики и газеты могли его легко разрушить. Тогда пропаганда частных экономических свобод исчезала: общества мобилизовывались под единый план быстрой индустриализации. Нельзя приготовить омлет, не разбив пары яиц. И с течением времени привычка «бить яйца» становилась только сильнее. Но омлет так и не получался.

Особенно ярко, мощно и разрушительно эта динамика проявилась в социалистических режимах Азии, прежде всего в маоистском Китае.

Коммунистическая партия Китая (КПК) Мао Цзэдуна неожиданно победила в Гражданской войне в 1949 году. План был прост: прийти в деревни, уничтожить землевладельцев, раздать землю крестьянам. А когда те стали бы богаче, чем они могли мечтать, то поддержали бы КПК. Обещание избавления от страшной нищеты и тирании землевладельцев сработало, и в первые годы существования Китайская Народная Республика действительно добилась успехов.

Однако уже к середине 1950-х годов все пошло на спад. Мао с соратниками прислушивались к советам советских товарищей и взяли на вооружение пример советской коллективизации. Когда Сталин жестоко подавил любое инакомыслие, Мао поступил так же. Но, когда Сталин сделал приоритетом индустриализацию, наняв технических консультантов и скопировав западную промышленность, Мао пошел иным путем. Он решил, что главное – революционный дух. Так родился «Большой скачок». То, что, по мнению технических «экспертов», было невозможно сделать из-за материальных ограничений, коммунисты планировали добиваться силой убеждения. Китай должен был развиваться без иностранной помощи, своими силами, деревня за деревней¹⁶.

Разумеется, этот план обернулся катастрофой. Приказ строить доменные печи для производства стали непосредственно во дворах домов привел к нехватке и стали, и зерна. Хуже всего то, что, если приказ исходит непосредственно от диктатора, он гарантированно не услышит правдивой оценки. А так как политику «Большого скачка» проводил сам Мао, доклады говорили об успехах, хотя на самом деле люди голодали. В итоге от голода погибло около сорока миллионов человек.

Это была даже более страшная катастрофа, чем в других странах соцлагеря. Если бы вы прошли вдоль «Железного занавеса» от Ленинграда до Одессы, а затем – вдоль «Бамбукового занавеса» от Китая до Японии, если бы присмотрелись к социалистической Кубе, то увидели бы, что эти страны к 1990 году, когда занавесы рухнули, были в среднем лишь на одну пятую так же благополучны, как государства, избежавшие социалистических экспериментов. Но маоистский Китай был хуже этого среднего показателя.

Когда масштабы бедствия стали очевидны, то Мао медленно и осторожно отстранили от власти его же приближенные. В декабре 1958 года главой государства стал Лю Шаоци, а Дэн Сяопин – его правой рукой. В июле 1959 года министр обороны Пэн Дэхуай раскритиковал политику Мао, за что был осужден и выведен из состава партии и правительства. Мао Цзэдун сохранял символический статус, но реальные рычаги управления перешли к другим. Но Мао с этим не согласился.

Тем не менее организовать контрудар он смог только шесть лет спустя. Он использовал свою популярность среди низших чинов и молодежи, чтобы начать культурную революцию. Он призывал «бомбить штаб-квартиры», то есть уничтожать всех, в чьей лояльности он сомневался¹⁷. Лю Шаоци был убит. Дэн Сяопин – исключен из партии. Он лишился поста за мнение, что быть компетентным важнее, чем быть политкорректным. «Хорошая кошка, – говорил он, – не черная или белая, хорошая кошка – та, что ловит мышей». (Мао опасался, что под «черной» Дэн Сяопин подразумевал «красную», то есть революционную, а под «белой» – контрреволюционную). Возможно, выжить Дэн Сяопину удалось только благодаря удаче. Так, его сына, Дэн Пуфана, выбросили из окна, после чего он остался парализованным. Во время культурной революции закрылись университеты, чтобы пересмотреть учебные программы в соответствии с идеологией, инженеров отправляли работать в сельскую местность, технократов всех мастей увольняли. Стартовала антиинтеллектуальная кампания. Затем Мао начал чистки уже среди собственных сторонников – левых идеологов-интеллектуалов. В 1971 году Линь Бяо, второй по значимости член Постоянного комитета Политбюро, пытался сбежать и погиб в авиакатастрофе.

Культурная революция Мао, как и его «Большой скачок», продолжалась до самой его смерти в 1976 году. Точное число жертв неизвестно – возможно, было убито полтора-два миллиона человек, а десятки миллионов могли подвергнуться репрессиям и попасть в тюрьму. К 1970 году, после первой волны культурной революции, уровень материального благосостояния в Китае, по некоторым оценкам, оказался вдвое ниже, чем в Индии, и сравним с уровнем современных самых бедных стран. В итоге Дэн Сяопин вернулся из изгнания и взял власть в свои руки. Он был единственным, кто имел достаточно влияния и в армии, и среди чиновников, поскольку многие хорошо его знали¹⁸. Позже его снова отстранили, и только поддержка армии или самого Мао уберегла его от гнева «Банды четырех» – маоистской фракции, поддерживавшей прежнюю политику. Их власть закончилась после смерти Мао.

Спасли Китай в итоге две вещи. Во-первых, Мао не смог захватить Тайвань и отказался в 1949 году атаковать британский Гонконг. В будущем именно оттуда Китай получил специалистов и предпринимателей, необходимых для проведения индустриализации после 1978 года. Во-вторых – сам Дэн Сяопин. Когда его убрали в 1966 году, он еще не был сторонником рыночной экономики и явно не был тем «капиталистом номер два», как называли его сторонники Мао. Но уже после прихода к власти в 1978 году он действительно стал лидером, который вел страну по пути рыночных изменений. Он передал инициативу реформаторам – Ху Яобану, Чжао Цзыяну, Си Чжунсюню и другим, чтобы восстановить экономику и придать ей новый импульс. Именно с этого момента Китай начал путь к росту. Мао говорил, что поставил страну на ноги, но на самом деле это сделал Дэн Сяопин.

С ЦИНИЧНОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ самый любопытный вопрос о странах с развивающейся экономикой – не почему они часто стагнируют или переживают кризисы, а как иногда им все-таки удается стремительно расти? В Латинской Америке – Чили, Мексика, юг Бразилии, Панама; в Африке – Алжир и Ботсвана; в Азии – Гонконг, Малайзия, Сингапур, Южная Корея, Тайвань, Таиланд и, конечно, постмаоистский Китай – все они после Второй мировой войны добились впечатляющих успехов по сокращению разрыва в уровне жизни с богатыми странами. В чем секрет? Какие факторы отличают успешные экономические рынки от провалов?

Так давайте перейдем к более обнадеживающей части. Существуют две группы стран, которым удалось догнать «глобальный Север» после 1950 года. Первая – изначальные члены Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Сегодня это клуб богатых стран, но на старте, наряду с Японией и США, это были в основном получатели помощи по плану Маршалла и британские колонии. Вторая группа – страны Восточной Азии, на которых мы и сосредоточимся.

Скорость восстановления Японии после 1950 года стала неожиданной¹⁹. Многие сомневались, что после поражения во Второй мировой экономика сможет оправиться. С разрушенными заводами, нехваткой ресурсов и тотальной зависимостью от импорта какие у Японии были шансы? Все изменилось с началом Корейской войны, превратившей японские заводы в важный актив для США. В рамках холодной войны Вашингтон сделал ставку на Японию как на демократического и процветающего союзника в неспокойном регионе. Уже к 1955 году экономика страны достигла довоенного уровня, а затем начала расти рекордными темпами.

С 1960 по 1973 год японская экономика росла в среднем на 10% в год – ВВП на душу населения увеличился в четыре раза. В период с 1973 по 1990 год рост замедлился до 4,5% в год, но экономика вновь удвоилась, достигнув 78% от уровня США.

Как Японии удалось добиться такого успеха? Одним из ключевых факторов была политика протекционизма: сложные нетарифные экономические и социальные барьеры защищали местных производителей. Обычно экономисты критикуют такой подход: он мешает конкуренции, приводит к повышению цены и одновременно приносит выгоду производителям (которые не сделали ничего продуктивного, чтобы заработать). Протекционизм порождает предприятия, которые хорошо умеют выжимать из капитала то, что им нужно, но неэффективны и не нацелены на инновации. Но, похоже, в случае с Японией протекционизм себя оправдал. Со временем местные производители стали получать достаточно прибыли, чтобы компенсировать потери, а конкуренция на внешнем рынке заставляла их повышать качество. Переплачивая, они богатели.

Япония, как считали на Западе, была исключением: она имела сильное правительство, заинтересованную в развитии по западному образцу элиту, умеренные темпы роста населения, глубокое уважение к торговле и промышленности, а также культ массового образования. Но Япония, похоже, оказалась единственной восточноазиатской страной, где присутствовали все эти условия. Реставрация Мэйдзи не имела аналогов в регионе, который «глобальный Север» считал культурно, бюрократически и иерархически закостеневшим.

В 1945 году Восточную Азию, за исключением Японии, воспринимали как безнадежно бедную и с самыми серьезными проблемами развития – так же, как сегодня смотрят на Африку. Поэтому экономическое чудо стран Тихоокеанского региона во второй половине «долгого двадцатого века» стало неожиданностью. Многие правительства пытались использовать модель «государства развития»[98], но чаще всего терпели неудачу.

Почему Восточная Азия оказалась другой? Иные «государства развития» – Латинская Америка и социалистический блок – стремились к независимости и самодостаточности, отгородившись от рынков. Восточноазиатские экономики, наоборот, ориентировались на экспорт – у них и не было другого выбора, хотя бы из-за нехватки собственных ресурсов.

Их цель заключалась не в создании новой экономической модели, а в том, чтобы просто догнать развитые страны. «Глобальный Север» верил, что знает рецепт успеха эффективной, растущей и инновационной экономики, но способы изобретать новое и способы догонять – не одни и те же.

Английский король не собирал совет баронов, инженеров и банкиров с предложением устроить промышленную революцию. А вот Япония именно так и поступила в эпоху реставрации Мэйдзи. Этот путь оказался успешным и стал примером для Южной Кореи и Тайваня, которые под управлением авторитарных лидеров (Пак Чон Хи и Чан Кайши) пошли по тому же пути. Позже уже их опыт вдохновил Малайзию, Таиланд и других. Вывод очевиден: что бы не представляла из себя «модель развития Тихоокеанского региона», для наверстывания возможностей она работает.

Что входит в эту модель? Для начала – экспорт, но управляемый. Заниженный курс валюты позволяет продавать за рубеж товары, даже если они пока не дотягивают до мирового уровня. Компании, которые успешно экспортируют, получают поддержку. Те же японские фирмы, которые защищались от импорта внутри страны, на внешнем рынке были вынуждены становиться конкурентоспособными. Этому помогал дешевый и рассчитанный на долгосрочные инвестиции капитал. К 1980-м годам стало ясно: протекционизм принес невероятные результаты. Сталь (Kawasaki, Nippon), автомобили и шины (Toyota, Nissan, Honda, Bridgestone), строительная техника (Komatsu), электроника (Toshiba, Matsushita (Panasonic), Nikon, Fujitsu, Sharp, Sony, Canon) – все это становилось мировым эталоном.

В Латинской Америке ситуация была другой. При завышенном курсе национальных валют элиты тратили деньги на импорт предметов роскоши, а не на развитие страны. Вместо последнего вводились высокие тарифы и нетарифные барьеры для ограничения импорта промежуточных товаров и оборудования, что дорого обходилось экономике и тормозило рост.

Но вернемся к Японии. Высокая норма сбережений из года в год обеспечивалась благодаря равномерному распределению доходов после земельной реформы и с помощью сети почтово-сберегательных банков, через которые люди могли открывать депозиты, брать кредиты и управлять своими деньгами. Это делало сбережения массовыми, доступными и безопасными. А система ценообразования была устроена так, чтобы современные технологии стоили дешевле, а предметы роскоши – дороже.

Такой подход означал введение высоких скрытых налогов на труд, особенно на квалифицированный, и ограничение прибыли вкладчиков в пользу промышленных компаний. Но он также обеспечивал положительное сальдо торгового баланса за счет дешевого экспорта. Надежда была на то, что полученные знания и опыт участия в глобальном производстве окупят эти издержки.

Урок, который дают нам страны Тихоокеанского региона: если экспорт приносит достаточно валюты, чтобы отечественные предприятия могли покупать нужные оборудования и технологии с «глобального Севера», и если эти ресурсы попадают в руки эффективных фирм, страна получает шанс на развитие.

Поэтому важно, чтобы поддержку получали компании, которые успешно продают свою продукцию за рубеж и проходят проверку рыночной эффективностью – даже если эта проверка происходит не внутри свободного рынка, а за счет спроса со стороны среднего класса потребителей на «глобальном Севере».

В конечном счете восточноазиатская модель роста во многом опиралась на такие страны, как США, которые могли позволить себе большой импорт и торговый дефицит, потому сами обладали другой моделью открытой экономики. Но США не смогли бы закупать экспорт всех стран сразу – эта модель работает только в ограниченном числе случаев.

Тем не менее она сработала, и не один раз. Рассмотрим Южную Корею. Сегодня там находится один из двух самых передовых в мире заводов по производству микропроцессоров – Samsung. В 1950-х никто не ожидал, что Южная Корея станет одной из самых быстрорастущих экономик мира. В то время страна была разрушена ожесточенной войной, Сеул четырежды переходил из рук в руки. Уровень сбережений был низким, экспорт – мизерным. Более половины импорта оплачивалось за счет американской помощи или американских же расходов на содержание своих военных баз в стране.

Правительство Сынмана Ри[99] (1948–1960) пыталось контролировать внешнюю торговлю. Валюта была переоценена (чтобы получать больше денег от США), а импорт ограничивался высокими тарифами и квотами. Результатом стали медленный и неустойчивый рост и постоянная зависимость от Соединенных Штатов. Все изменилось в 1961 году с приходом к власти Пак Чон Хи. Он был жестким лидером (хотя по меркам двадцатого века – не самым жестоким), но удивительно эффективным. Страна быстро перешла от импортозамещающей к экспортоориентированной промышленной политике. Экспорт вырос с 3 до 40% ВВП, а доходы на душу населения росли в среднем более чем на 7% в год три десятилетия подряд.

Даже в местах, где рост казался невозможным, он происходил. Пример – Ботсвана. В 1960 году доход на душу населения там был около 900 долларов США, а в 2010 – уже 14 тысяч. Это был лучший результат в Африке к югу от Сахары, несмотря на отсутствие выхода к морю, тяжелую эпидемию ВИЧ/СПИДа и слабую экономику сосоедей²⁰. Для сравнения: в Замбии доход на душу населения вырос за то же время с 2,8 тысячи до 3,5 тысячи долларов США – с трехкратного преимущества перед Ботсваной до показателя в четыре раза меньше.

В Ботсване этому способствовали независимые и честные суды, отсутствие тарифов на импорт оборудования (для привлечения технологий), банки, стимулирующие сбережения, и государственные вложения в инфраструктуру. Свою роль сыграл и исторический фактор: правители народа тсвана в конце девятнадцатого века сумели договориться с британцами о мягком управлении, что упростило создание государства после обретения независимости. Важным оказался и факт, что большинство населения (80%) – тсвана, как и лидер борьбы за независимость и первый президент страны Серетсе Кхама. Кроме того, Ботсвана добилась 50% доли в горнодобывающем подразделении корпорации De Beers на своей территории и 15% – в основной компании. Если Ботсвана смогла, значит, это возможно и для других.

ВСПОМНИМ «ЧЕК-ЛИСТ» РОБЕРТА АЛЛЕНА для успешного развития: поддерживайте рынки, стройте дороги, каналы и порты, создавайте банки, обучайте детей, вводите тарифы на готовую продукцию, готовьте инженеров и поддерживайте их сообщества. Когда все эти условия выполнены, нужен лишь «большой толчок», который создаст ожидание роста. Тихоокеанский регион добавил свои особенности, но главный его успех и отличие от других стран «глобального Юга» были в том, что он смог реализовать очевидные шаги. Как писал прусский военачальник Карл фон Клаузевиц, «на войне все очень просто, но даже простое оказывается сложным. Эти трудности накапливаются и порождают трения, которые не может себе представить ни один человек, не сталкивавшийся с ними»²¹. То же можно сказать и об экономическом развитии в большинстве стран «глобального Юга».

Политика по своей природе направлена на оказание услуг, перераспределение ресурсов, укрепление влияния и сбор налогов. Это не совпадает с логикой экономического роста. Молодое, только формирующееся государство вряд ли может успешно развивать экономику. Избежать ловушек политического выживания можно несколькими способами. Надо создать государство: либо ограниченное, которое не сможет перераспределять ресурсы в пользу элиты, так как будет тесно связано с глобальной экономикой и ее нормами, законами и договорами; либо функционирующее как развивающееся; либо «неолиберальное», ориентированное на развитие под руководством международного рынка; либо с управлением по типу Тихоокеанского региона. И попытка реализовать последнее очень рискованна. Как говорит экономист Лант Притчетт, «в мире мало вещей хуже, чем развитие, управляемое государством, которое на самом деле против этого развития»²².

К сожалению, именно такими оказались слишком многие азиатские и африканские государства после обретения независимости, как и многие страны Латинской Америки после Второй мировой войны.

Что же делать, если страна не хочет рисковать и повторять путь Тихоокеанского региона? Есть ли альтернатива, если невозможно создать госаппарат, для которого рост был бы главной целью?

Для многих таким вариантом остается «неолиберализм». Не ясно, что это означает на практике, но понятна цель: ограничить влияние (полухищнического) государства, чтобы оно не мешало росту, перераспределяя ресурсы в пользу политически влиятельных лиц. С 1980-х годов все больше надежд возлагалось на этот «неолиберализм». Предполагалось, что мировой рынок сам обеспечит спрос и эффективное управление, а государство лучше держать подальше от экономики.

Это давление оказалось настолько сильным, что даже при наличии технологий бедным странам было сложно догонять богатых. И пока нет причин считать, что оно ослабеет. Оптимисты надеются, что череда неудач стран третьего мира приведет к росту запроса на проведение реформ, достаточно сильного, чтобы преодолеть склонность к стагнации. А если идеи действительно движут историей, то, может, они и правы.

Если нет – у нас серьезные проблемы. Чтобы справиться с глобальным потеплением и другими экологическими проблемами, а также стабилизировать численность населения и решить другие вызовы, нужна успешная индустриализация «глобального Юга», особенно в Африке и исламском мире, где переход к росту пока застопорился. Поэтому неолиберализм в этих регионах стал стратегией пессимистичных оптимистов. Они пессимистично сомневаются, что развивающиеся государства могут быстро обеспечить защищенность, стабильность и независимость, достаточные для экономического роста. Но оптимистично надеются, что в долгосрочной перспективе давление заставит их меняться. Пессимизм – на короткой дистанции, оптимизм – на длинной.