Милитаризм и империализм, расовое и культурное соперничество – все они сыграли роль ядовитых змей в период до 1914 года, когда «Прекрасная эпоха» казалась временем мирного и прогрессивного процветания. После Второй мировой войны эти змеи все еще ползали на свободе и вскоре приняли кошмарную форму холодной войны между США и Советским Союзом.

Парадоксально, но холодная война не остановила и даже не замедлила прогресс человечества на пути к процветанию и утопии. Наоборот, она ускорила это развитие.

Почему так получилось, не так уж и очевидно. Иногда казалось, что холодная война вот-вот приведет к катастрофе. Она то угасала, то разгоралась с новой силой, требуя колоссальных затрат на создание оружия массового поражения. Все могло закончиться трагически¹.

Но именно это не позволяло другим источникам конфликтов мешать росту и развитию.

Сюрреализм холодной войны хорошо иллюстрирует судьба Никиты Хрущева – одного из самых жестоких сталинских соратников 1930–1940-х годов, который управлял Советским Союзом с 1956 по 1964 год. В 1959 году он так писал о конкуренции и мирном сосуществовании, ставших центральными темами американо-советского противостояния:

«<..> мирное сосуществование – это не только простое сожительство бок о бок при отсутствии войны, но при постоянно сохраняющейся угрозе ее возникновения в будущем. Мирное сосуществование может и должно вылиться в мирное соревнование в деле наилучшего удовлетворения всех потребностей человека <..> давайте на практике проверим, чья система лучше, давайте посоревнуемся без войны. Это гораздо лучше, нежели соревноваться, кто больше создаст оружия и кто кого разобьет. Мы стоим и всегда будем стоять за такое соревнование, которое способствует подъему благосостояния народов на более высокий уровень <..> Мы можем спорить, можем не соглашаться друг с другом. Главное – это удерживаться на позициях идеологической борьбы, не пуская в ход оружие для того, чтобы настоять на своем. <..> в конечном счете на Земле победит тот строй, который откроет перед народами бо́льшие возможности в деле улучшения их материальной и духовной жизни»².

Хрущев, который когда-то угрожал «похоронить» капиталистические страны, в 1990 году мог бы удивиться: даже его преемники в Кремле признали, что реальный социализм оказался тупиком³. Дело было не в том, что капиталистам удалось «похоронить» социалистов. Это не так. Хотя холодная война вспыхивала локальными конфликтами – например в Корее, Вьетнаме, – она не переросла в мировой «пожар». И закончилась так, как надеялся Хрущев: одна система предложила людям явно больше возможностей для «улучшения материальной и духовной жизни».

На самом деле холодной войны не должно было быть⁴. Союзники – державы антигитлеровской коалиции вместе победили самую опасную тиранию, которую когда-либо видело человечество. Что помешало им объединиться, чтобы построить лучший мир? После Второй мировой войны люди были готовы к новым альянсам, и главное место среди них заняла Организация Объединенных Наций (ООН).

Согласно марксистско-ленинской теории, если бы после войны наступил прочный мир, то капитализм не смог бы выжить. Ленин считал, что капиталистическим странам нужен империализм⁵: он порождал спрос на оружие, создавал рынки сбыта и колонии, позволял избегать экономических кризисов, которые могли привести к коммунистическим революциям. Но империализм порождал и военные конфликты. То есть капитализм избегал краха из-за экономических потрясений, но рисковал погибнуть в новых войнах. По мнению Ленина, это не могло продолжаться вечно.

Его преемники полагали, что империалистические державы оттягивали революцию с конца девятнадцатого века, но Первая мировая война все изменила: привела Ленина к власти и породила СССР – первый реально существовавший социалистический строй. Коммунистическая революция добилась успехов именно благодаря этой войне и ее последствиям.

После Первой мировой войны, считали они, капиталисты отказались от демократии и сделали ставку на фашизм: Бенито Муссолини в Италии, Адольф Гитлер в Германии, Франсиско Франко в Испании, Филипп Петен во Франции, Хидеки Тодзио в Японии. Это лишь усилило милитаризм и империализм, и вторая великая империалистическая война – Вторая мировая – оказалась еще страшнее первой.

После ее окончания Сталин и его окружение поставили перед собой пять задач.

Во-первых, требовалось укрепить военную мощь СССР для защиты социалистических территорий. Опасения были обоснованными: американский генерал Джордж Паттон хотел начать третью мировую войну сразу после победы, а бывший президент Гувер считал, что США, возможно, воевали не на той стороне. И хотя сам он глубоко сожалел, что война подтолкнула разработку оружия невиданной доселе мощи, его преемник мог бы им и воспользоваться.

Во-вторых, нужно было расширить социалистический лагерь за счет новых стран.

В-третьих, следовало развивать советскую экономику, чтобы продемонстрировать преимущества социализма.

В-четвертых, необходимо было поддерживать революционные движения в капиталистических странах, когда они будут готовы к восстанию.

И в-пятых, надо было действовать осторожно и не провоцировать противника.

Стратегия советских лидеров строилась на ожидании, что капиталистические державы снова должны столкнуться в очередной катастрофической мировой войне. И если реальный социализм сумеет выжить, то его влияние только усилится. СССР должен был выстоять и дождаться своего часа. Холодная война в его планы не входила.

Не считая отдельных одиозных личностей, Запад тоже не рвался в бой. Изоляционистские убеждения в Соединенных Штатах были не так сильны, как после Первой мировой войны, но все же оставались заметными. Западная Европа была истощена. Британия не столько стремилась свергнуть социализм, сколько пыталась найти новое место для своей уменьшающейся империи. После долгого кровопролития у стран Атлантики не было настроения отправлять новые армии убивать и умирать. Даже у агрессивных фигур вроде Паттона не было таких планов.

Сталин понимал это. Хотя в прошлом он сам часто захватывал территории, когда мог сделать это «дешево», Вторая мировая поумерила его аппетиты. Финляндия, например, сохранила независимость и осталась демократической, отделавшись нейтралитетом и пронизанной советским влиянием политикой. Сталин свернул поддержку коммунистов в Греции, а также советовал Мао Цзэдуну вступить в коалицию с Чан Кайши и просто ждать. Ведь, как пророчил Маркс, капитализм уничтожат его же внутренние противоречия. Так что торопиться не стоило.

Память о Великой депрессии была еще свежа. Так что не только коммунисты считали, что рыночные экономики могут надолго застрять в кризисах. Многие верили, что плановая экономика докажет свое превосходство. В 1942 году экономист-марксист Пол Суизи писал, что «социалистический сектор мира [после Второй мировой войны] будет стабильно развиваться, а империалистический [то есть капиталистический] – тонуть в трудностях»⁶. Историк Алон Джон Персиваль Тейлор в 1945 году утверждал, что в Европе никто больше не верит в американский образ жизни, то есть в частное предпринимательство⁷.

Но Сталин все же не удержался. В 1948 году в результате государственного переворота он захватил Чехословакию. Более того, Мао Цзэдун проигнорировал его советы, сверг Чан Кайши, изгнав его на Тайвань. Поползли слухи, что Сталин слишком осторожен и, возможно, у него сдают нервы. На Западе социализм воспринимался все с большей опаской, презрением и враждебностью. Опыт показал, что за социалистической риторикой часто скрывается просто новое воплощение Российской империи, у которой не было времени ждать, пока капитализм рухнет сам.

После Второй мировой войны Советский Союз не стал укреплять свои позиции, а продолжил расширяться. Это заставило США реагировать. Администрация Трумэна, пришедшая к власти в 1945 году после смерти Рузвельта, считала, что отказ страны участвовать в международных отношениях после Первой мировой войны стал одной из причин Второй мировой войны. Трумэн и Конгресс хотели избежать ошибок прошлого, делая свои собственные.

Вашингтону открывался вид на Западную Европу, которая вполне могла бы броситься в объятия социализма. После войны было неясно, насколько Европа будет использовать рыночные механизмы для регулирования своей экономики. Вера в рынок была сильно подорвана Великой депрессией. Контроль и планы военного времени, хотя и были чрезвычайной мерой для чрезвычайных времен, создали у правительств привычку вмешиваться в экономику. Многие ожидали, что, вдохновляясь успехами Советского Союза, страны с централизованной плановой экономикой будут развиваться быстрее, чем страны с рыночной экономикой.

Если бы европейская политэкономия пошла иным путем, восстановление Европы могло бы быть затруднено. Власти могли бы продолжить контролировать экономику, ограничивая рыночные механизмы. После Второй мировой войны экономика Европы оказалась в худшем положении, чем после Первой мировой. Казалось, что континент может столкнуться с новым финансовым и политическим хаосом. Политики склонялись к вмешательству в экономику, считая, что, каким бы ни было «фиаско государства»[84], оно все же лучше, чем «фиаско рынка»[85], которое привело к Великой депрессии.

Можно представить альтернативный сценарий, в котором европейские правительства продолжили бы контролировать экономику во время послевоенного восстановления, сохраняя старые системы распределения ресурсов. В этом случае Европа могла бы пойти по пути стран Латинской Америки, например Аргентины. В 1913 году Буэнос-Айрес входил в число ведущих городов мира по количеству телефонов на душу населения. В 1929 году Аргентина была на четвертом месте по количеству автомобилей на человека. Однако после Второй мировой войны страна быстро перешла в разряд стран Третьего мира, несмотря на то что ее политика не была хуже политики Западной Европы до войны⁸.

В 1946–1947 годах американские дипломаты даже задавались вопросом, не умирает ли Европа, как раненый солдат. Они представляли себе апокалиптический сценарий, в котором регион лишился бы всех экономических связей. Война дала Европе больше опыта в экономическом планировании и нормировании, чем Аргентине. Активные и настроенные на перераспределение богатств городские рабочие голосовали так массово, что коммунисты вполне могли войти в постоянные правящие коалиции во Франции и Италии. Экономический национализм укрепился за полтора десятилетия депрессии, автократии и войны. На протяжении двух поколений европейские политические партии оставались жестко разделены по классовому признаку.

После Первой мировой войны экономики Западной Европы росли слабо – даже хуже, чем в Аргентине после Второй мировой. Восстановление добычи угля происходило неравномерно: в 1920–1921 годах производство упало до 72% от уровня 1913 года. Причиной стала дефляция, навязанная центральными банками в попытках восстановить довоенный золотой стандарт. Новое падение произошло в 1923–1924 годах, когда Франция оккупировала Рурскую долину Германии, поскольку репарации выплачивались слишком медленно. Затем добыча снизилась в 1925–1926 годах из-за забастовок, вызванных сокращением зарплат британских шахтеров на фоне жесткой экономии.

В Европе после Первой мировой войны восстановление производства постоянно срывалось политическими и экономическими «войнами на истощение» между разными классами и группами интересов. Поэтому после Второй мировой европейские лидеры сосредоточились на том, как избежать старых ошибок и достичь политического компромисса. На этом фоне казалось, что если бы подобные трудности грозили неизбежно повториться, то Западная Европа могла бы добровольно присоединиться к сталинской империи.

Тем не менее Европа избежала этих проблем. К 1949 году национальный доход на душу населения в Великобритании, Франции и Германии практически вернулся к довоенному уровню. А к 1951 году, через шесть лет после войны, когда завершился американский план Маршалла по оказанию помощи Европе, национальные доходы на душу населения на 10% превысили довоенный уровень. Если оценивать восстановление с помощью национального продукта (несовершенного, по общему признанию, инструмента), то Европа восстановилась гораздо быстрее, чем после Первой мировой войны.

В странах Западной Европы со смешанной экономикой были созданы значительные системы перераспределения. Но они не заменили рыночные механизмы, а существовали поверх них. Несмотря на поддержку рыночной экономики, в Европе была и сильная поддержка государственного контроля. А потому было неясно, когда произойдет переход к полностью рыночной экономике и произойдет ли вообще. И все же он произошел.

Европа после Второй мировой войны была далеко не примером свободного рынка. Государственное регулирование и перераспределение доходов стали гораздо более значимыми, чем до войны. Программы социального страхования и «сети безопасности» были гораздо более развиты, чем в эпоху до Первой мировой войны. Но эти реформы не отменяли рыночную экономику. Наоборот, гораздо более важно было сочетание рыночных процессов с государственным вмешательством.

Так почему после Второй мировой войны экономика Западной Европы восстановилась столь быстро?

Простой вывод – это заслуга американских администраций Рузвельта и Трумэна. Соединенные Штаты, несмотря на внутренние трудности и сопротивление изоляционистов, сыграли ключевую роль в восстановлении Европы. Они не только оккупировали Японию и часть Германии, но и предоставили Европе широкую помощь – в виде прямых денежных средств, военной поддержки, займов и доступа к американским рынкам. Эти меры помогли Западной Европе восстановиться политическим, экономическим и военным образом. Доктрина Трумэна запустила политику «сдерживания» Советского Союза. А для этого нужно было быстро восстановить экономику Западной Европы. Журналист Ричард Страут писал, что «один из способов борьбы с коммунизмом – это дать Европе полное ведро еды»⁹.

Администрация Трумэна, несмотря на сопротивление Конгресса, смогла провести через него все ту же одноименную доктрину, план Маршалла и создание Организации Североатлантического договора (НАТО) для защиты Европы. Для этого она использовала все имеющиеся в ее распоряжении средства. Например, репутацию государственного секретаря Джорджа Маршалла как архитектора военной победы во Второй мировой войне, консервативные страхи перед дальнейшим расширением сталинской империи и политический союз с влиятельным сенатором-республиканцем от Мичигана Артуром Ванденбергом[86].

Интересно, что план был назван в честь госсекретаря США Джорджа Маршалла, а не самого Трумэна. Это было сделано, чтобы повысить шансы на принятие плана в Конгрессе в год, когда республиканцы были в большинстве¹⁰.

План Маршалла был рассчитан на несколько лет. С 1948 по 1951 год США выделили 13,2 миллиарда долларов на восстановление Европы. Основные суммы получили Великобритания – 3,2 миллиарда долларов, Франция – 2,7 миллиарда, Италия – 1,5 миллиарда и ФРГ – 1,4 миллиарда. В целом эта сумма составила около 1% от национального дохода США и 3% национального дохода стран Западной Европы.

Эти деньги оказали заметное влияние на уровень инвестиций: страны, получившие бо́льшую помощь, инвестировали больше. Экономисты Барри Эйхенгрин и Марк Узан подсчитали, что из каждого доллара помощи около 65 центов шло на увеличение потребления и 35 центов – на инвестиции. Новые инвестиции быстро приносили результат: дополнительный доллар увеличивал национальный продукт на 50 центов в следующем году. План Маршалла способствовал росту еще и за счет ослабления валютных ограничений. Его фонды представляли собой твердую валюту в мире, где доллар был в дефиците. После войны спрос на уголь, хлопок, нефть и другие ресурсы значительно превышал предложение¹¹.

Однако прямое влияние программы было ограниченным. В реальности помощь по плану Маршалла увеличила инвестиции всего на 1% ВВП. Даже если бы эти средства пошли исключительно на устранение узких мест в экономике, вряд ли это могло за три года увеличить производственный потенциал Западной Европы более чем на 1%. Тем не менее рост экономики региона превзошел ожидания в десять раз. И так продолжалось три десятилетия подряд.

Главную роль, вероятно, сыграли политико-экономические факторы. После Второй мировой войны Соединенные Штаты с энтузиазмом возложили на себя обязанности мирового гегемона. Само наличие признанного лидера позволяло совершать одни действия, облегчало другие и ускоряло третьи, так как страны поняли, как координировать свои шаги и действовать вместе. Помощь предоставлялась при выполнении ряда требований. Получатели подписывали двусторонние соглашения с Соединенными Штатами, обязываясь сбалансировать госбюджеты, укрепить внутренние финансы и зафиксировать валютные курсы на реалистичных уровнях.

Финансовая стабилизация требовала сбалансированных бюджетов, а для этого нужно было решить вопросы распределения ресурсов. План Маршалла сыграл в этом важную роль, предоставив европейским странам средства, которые помогли смягчить потери, вызванные реструктуризацией, и удовлетворить потребности различных социальных групп – рабочих, капиталистов и землевладельцев, которые опасались, что не получат свою долю. Администраторы плана давили на европейские правительства и влиятельные группы, требуя экономической либерализации по американскому образцу, одновременно предлагая финансовую помощь.

Наличие этих ресурсов не исключало необходимости жертвовать чем-то. Но они позволили увеличить общий «пирог», который можно было поделить между различными группами интересов.

Кроме Администрации экономического сотрудничества, созданной в рамках плана Маршалла, существовали и другие институты, работавшие над послевоенным восстановлением. В середине 1950-х годов Западная Европа создала Европейское объединение угля и стали, которое стало основой для будущего Европейского союза. Соединенные Штаты делали большую ставку на международную торговлю как способ достижения глобального мира и внутреннего процветания. К Бреттон-Вудской конференции в 1944 году сотрудник министерства финансов США Гарри Декстер Уайт и британский экономист Джон Мейнард Кейнс разработали систему, включавшую создание Всемирного банка (Международного банка реконструкции и развития). Он должен был предоставлять кредиты для восстановления разрушенных войной регионов и развития тех стран, которые еще не освоили современные промышленные технологии. Также был основан Международный валютный фонд (МВФ), который контролировал валютные курсы и финансовые потоки, помогая странам пересматривать условия торговли и адаптировать экономическое управление к текущим реалиям. Западная Европа и Соединенные Штаты были союзниками в условиях холодной войны, что дало этим институтам жизнь и энергию. Кроме того, «глобальному Северу» в послевоенное время очень повезло с государственными лидерами.

Предполагалось также создание Международной организации по торговле и занятости (МТО), которая должна была способствовать снижению тарифов и разрешению торговых споров. Однако, хотя администрация Трумэна активно продвигала создание Всемирного банка и МВФ, планы по созданию МТО были отложены. В 1950 году США сосредоточились на финансировании Корейской войны и укреплении военной структуры холодной войны. МТО так и не была создана, и вместо нее было принято Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ), которое и регулировало снижение тарифов.

Заслуга в восстановлении Европы после Второй мировой войны во многом принадлежит институтам международного сотрудничества, включая план Маршалла и другие инициативы. Эти действия ускорили рост Западной Европы, изменив политическую и экономическую ситуацию. В этот период возникла социал-демократическая «смешанная экономика» с рыночными механизмами, поддерживаемыми государством, социальной защитой и определенной государственной собственностью.

Кроме того, угроза со стороны сталинского Советского Союза из-за «железного занавеса» стала очень реальной и усилила приверженность Западной Европы капиталистическим идеям. Многие наблюдатели, например историк Алан Джон Персиваль Тейлор, не верили в американский образ жизни, основанный на частном предпринимательстве. Но в реальный социализм они верили еще меньше. Более высокий уровень жизни в странах Восточного блока так и не был достигнут. Великая депрессия не вернулась в Европу. И западноевропейцы стали опасаться советской экспансии. Поэтому был создан Североатлантический альянс – европейцы были готовы поддерживать Америку, а если понадобится, даже передать ей бразды правления.

Существует история о том, как бельгийского политика Поля-Анри Спаака спросили, не стоит ли установить памятники основателям Европейского союза. Он ответил: «Отличная мысль! Мы должны воздвигнуть 50-футовую статую перед дворцом «Берлемон»[87] в Брюсселе – Иосифу Сталину!»¹² Именно группировка советских войск в Германии и танки Красной армии у «Фульдского коридора»[88] больше всего напоминали, как сильно все были заинтересованы в успехе НАТО, Объединения угля и стали, Европейского экономического сообщества и, в будущем, Европейского союза.

К 1948 ГОДУ США разработали планы по ведению холодной войны: увеличить расходы на оборону до 10% национального дохода и разместить американские войска по всему миру. Но эти планы были реализованы только после начала Корейской войны в 1950 году.

Ким Ир Сен, которого Сталин поставил во главе Северной Кореи после Второй мировой войны, попросил у него танки и помощь в захвате юга. В итоге Корея была разделена 38-й параллелью: север ушел под контроль СССР, юг – США.

Изначально в Южной Корее не было американских войск. В начале 1950 года госсекретарь Дин Ачесон заявил, что времена «старых отношений между Востоком и Западом» закончились. По его словам, раньше они представляли собой либо эксплуатацию, либо, в лучшем случае, патернализм. Теперь США создавали новый «периметр обороны» в Тихом океане – от Алеутских островов до Японии, затем до острова Рюкю и Филиппин. Защищать территории за пределами этой зоны «вряд ли разумно», говорил Ачесон. И даже внутри нее американские стратеги считали правильным использовать морские и воздушные силы, а не пехоту¹³.

К тому же США выступали за деколонизацию – вытеснение британцев из Индии, голландцев из Индонезии и других колонизаторов с удерживаемых ими земель. Хотя американцы помогали французам, воевавшим против коммунистического Вьетминя в Юго-Восточной Азии, они хотели, чтобы Франция пообещала своим колониям независимость, а не сохраняла власть.

Однако Ачесон не упоминал Корею и ее роль в оборонительном периметре в Тихом океане. Могло ли это повлиять на решение Сталина? Возможно. В июне 1950 года он дал Ким Ир Сену и его армии зеленый свет на нападение. Так началась Корейская война. США неожиданно для всех участников обратились к Организации Объединенных Наций за помощью, создав международную коалицию, основную силу которой составляли американские войска. Формально она должна была защищать порядок в зоне, контролируемой США, а возможно, и объединить Корею.

Бои развернулись по всему Корейскому полуострову – от реки Ялу на севере до порта Пусан на юге. За три года погибло до двух миллионов корейцев, из них сотни тысяч военных с обеих сторон. При этом американские ВВС сбросили полмиллиона тонн бомб, то есть по 40 фунтов на каждого живого северокорейца.

США не применяли ядерное оружие, хотя генерал Дуглас Макартур просил об этом.

Но и неядерных вооружений оказалось достаточно, чтобы в марте 1951 года фронт стабилизировался на 38-й параллели и начались переговоры о прекращении огня и возвращении к прежнему статус-кво.

А 5 марта 1953 года Иосиф Сталин скончался от инсульта. И его преемники решили завершить Корейскую войну. После долгого диалога был найден компромисс: репатриация военнопленных была добровольной. В результате 10 тысяч из 15 тысяч китайских солдат не стали возвращаться в Китай; 5 тысяч из 70 тысяч северокорейцев – в Северную Корею; 327 южнокорейцев – в Южную Корею. Также в Северной Корее остались 21 американец и 1 британец, но в итоге 18 из этих 22 человек все-таки вернулись на Запад¹⁴.

Так Северная Корея осталась под авторитарным правлением династии Кимов, а Южная стала процветающей демократичной державой.

Но Корейская война оказала важное влияние на весь миропорядок. Она положила начало новому подходу США, которые взяли на себя роль мировой державы с глобальными военными расходами, расширяющей свое влияние.

Таким образом, разделенная Германия оказалась аналогом Кореи, где США ожидали возможной попытки СССР воссоединить страну силой.

До июня 1950 года планы специалистов по национальной безопасности США оставались лишь фантазией, но вскоре они смогли реализовать их. Расходы на оборону страны составили 10% от национального дохода. Оружие, по сути, не использовалось, но его закупки правительством исключали вероятность возвращения кризиса вроде Великой депрессии. Это обеспечивало высокий спрос и занятость в стране: власти покупали товары, компании нанимали работников, которые, в свою очередь, получали зарплату и покупали другие товары, продолжая цикл.

Большая часть этих расходов была направлена на расширение военной мощи США за рубежом в эпоху холодной войны. Военные базы были созданы на всех континентах, кроме Антарктиды. К середине 1950-х годов примерно 0,75% национального дохода США уходило на «чистые военные операции» – расходы, связанные с размещением американских войск за границей, не приносящие дохода. В Европе эти расходы во многом компенсировали сокращение плана Маршалла. Одним словом, НАТО обеспечивало не только защиту от советского вторжения, но и дополнительный спрос на европейские товары в период экономического роста 1950–1960-х годов.

Теперь перейдем к ядерному оружию.

С 1956 года Советский Союз официально придерживался политики «мирного сосуществования». При этом он продолжал поддерживать революции против колониализма и капитализма. Но война между сверхдержавами не была в планах. Основной задачей СССР было не высовываться, но при этом демонстрировать преимущества своего социализма, что, по идее, и должно было привести к его победе.

С 1954 года США заявили о политике «массированного возмездия». В своей речи в тот же год госсекретарь Аллен Даллес подчеркнул, что сдерживание советской агрессии будет включать ответные действия в любых точках мира: «Свободное сообщество должно быть готово и способно дать энергичный ответ в тех местах и теми средствами, которые само выберет»¹⁵. То есть эта стратегия не исключала применения ядерного оружия даже в ответ на обычные провокации и не ограничивала возможную реакцию местом конфликта.

Каждая сторона воспринимала другую как угрозу своему существованию. Что в итоге сделало обе страны реальными угрозами друг для друга.

Американские военные считали, что их ядерных сил недостаточно для сдерживания советского ядерного удара или обычного вторжения в Европу. Но вот для советских политиков они были слишком мощными, чтобы рисковать. Те хорошо помнили поражения прошлого: сожжение Москвы в 1571 году, захват поляками в 1610 году, нашествие шведов в 1709 году, взятие французами в 1812 году, навязанный Германией Брест-Литовский мир в 1918 году и гитлеровское нападение в 1941 году.

Однако ключевым в речи Даллеса было слово «сдерживание»: политика США, да и всего НАТО, в холодной войне заключалась в сдерживании СССР. Как говорил американский дипломат Джордж Кеннан, правильная стратегия – это «держать оборону и надеяться на лучшее». По его словам, советское давление можно было сдерживать с помощью «умелого и осторожного применения контрсилы в изменяющихся географических и политических точках».

Согласно Кеннану, советско-американские отношения – это проверка общей ценности США как государства. Он писал:

«Внимательный наблюдатель российско-американских отношений не станет осуждать вызов, брошенный Кремлем американскому обществу. Он скорее почувствует некоторую благодарность Провидению: этим жестом оно поставило под угрозу национальную безопасность США и тем самым потребовало от нации собраться с силами и принять на себя то моральное и политическое лидерство, которое история явно возложила на нее»¹⁶.

Это была выкрученная до предела американская Исключительность с большой буквы «И». Если бы только США могли действительно стать «Градом на холме»[89] и, как проповедовал Джон Уинтроп в 1630 году, «действовать справедливо, любить дела милосердия, смиренномудренно ходить перед Богом»[90], то им бы не нужно было бояться холодной войны.

Те американцы, кто занимается внешней политикой, в подавляющем большинстве согласны с этой точкой зрения. Тем не менее над США все равно нависла реальная угроза тоталитаризма. Помимо нацистской Германии росла и другая угроза – коммунистические страны под управлением Сталина и Мао. Хотя они были бедны, они были густонаселенными, а их правительства обладали поразительной способностью манипулировать массами.

Для большинства американских лидеров не было причин для паники. Ядерная угроза была под контролем. В Кремле руководили бесцветные аппаратчики, довольные своим положением. Советский Союз, по мнению США, все больше застревал в бюрократическом застое и не мог быстро изменить ситуацию. И это было правдой.

Хрущев, в свою очередь, тоже не паниковал. Он был уверен в победе, заявив в 1956 году: «Нравится вам или нет, но история на нашей стороне. Мы вас похороним»¹⁷. Позже он уточнил, что не имел в виду буквальное выкапывание могилы лопатой, но лишь то, что «ваш собственный рабочий класс похоронит вас». СССР потерял во Второй мировой войне двадцать семь миллионов человек. И никто в стране не хотел третьей мировой войны.

И вот так мир оказался в стабильном равновесии, хотя оно и не было утопией.

У Хрущева были причины для уверенности – не достоинства социализма, а недостатки рыночной экономики. В конце концов рынки могут давать сбои и работать не так, как нужно. При этом они с пугающей эффективностью выполняют поставленные задачи, которые на них возлагаются, даже если эти задачи неочевидны. Главное в управлении рынками – понять, какие сигналы они получают и как их можно изменить. Рыночная экономика дает хорошие результаты только тогда, когда точно определяет общее благосостояние, то есть когда правильно соотносит между собой материальные интересы и полезность для каждого человека. Проблема в том, что ценность личности в рамках рынка определяется ее финансовым положением.

Допустим, каждое удвоение потребления также удваивает индивидуальную полезность, то есть первый доллар дохода ценнее второго, второй ценнее третьего и так далее. Тогда рынок максимизирует общее благосостояние, только если оно оценивается рыночной стоимостью богатства каждого. При неравном распределении это ведет к необычайно жестоким последствиям. Если все мое «богатство» – это физический труд на чужом поле, а засуха делает его бесполезным, то рынок просто оставит меня умирать с голоду. Как это случилось с миллионами людей в Бенгалии в 1942–1943 годах.

Рыночная экономика может потерпеть неудачу.

А централизованное планирование может преуспеть. В конце концов советская экономика доказала свою эффективность, например, в создании самых экономичных танков Второй мировой войны – Т–34С и Т–34–85. Плановая экономика могла мобилизовать больше ресурсов, что позволило Советам преуспеть в этом деле. Пока есть только одна или несколько сверхважных задач, неэффективность слишком жестких планов не имеет значения.

В централизованной экономике проще было убедить людей не переключать ресурсы с инвестиций на потребление. Американские экономисты в 1950–1960-х годах считали, что если бы СССР инвестировал бо́льшую долю своего дохода, то это привело бы к повышению капиталоемкости и, как следствие, к росту его экономики и уровню жизни граждан.

Не было оснований полагать, что страны с рыночной экономикой превосходят другие в разработке технологий. Запуск «Спутника» стал серьезным сигналом для США, показав, что для победы в холодной войне стране требуется стать лучшей версией себя.

БЫЛА ЛИ ЭТА НЕУТОПИЯ СТАБИЛЬНОЙ? Мир после Второй мировой войны оказался на грани ядерной войны. Политики, разрабатывавшие стратегию применения ядерного оружия, выбрали концепцию MAD, которая, похоже, не только была аббревиатурой для mutual assured destruction (взаимное гарантированное уничтожение), но и точно отражала суть происходящего – «безумие»[91].

Однако мир не был свободен и от других змей в саду – различных форм милитаризма, империализма, национального, культурного и экономического соперничества.

Например, в том письме, в котором президент Дуайт Эйзенхауэр упрекал своего брата Эдгара в том, что тот предположил, будто его администрация может отменить «Новый курс», он также гордился тем, как ЦРУ под его руководством организовало переворот в Иране, приведший к установлению диктатуры Мохаммеда Резы Пехлеви. Эйзенхауэр считал, что если бы администрация Трумэна осталась у власти, то Иран мог бы стать коммунистическим, что представляло бы серьезную угрозу для свободного мира¹⁸. Однако мало кто воспринимал свергнутого премьер-министра Ирана Мохаммеда Мосаддыка как Сталина или Ленина.

Два десятилетия спустя сторонники мирного сосуществования следили за чилийским президентом Сальвадором Альенде. Хотя они, возможно, не поддерживали его с энтузиазмом, но надеялись, что его попытки привести страну к более гуманному социализму могут стать примером для других. Если бы Альенде преуспел, он мог бы показать, как можно добиться процветания без насилия. Но идеология холодной войны была другой: вместо того чтобы дать шанс Альенде, был организован военный переворот с участием диктатора Аугусто Пиночета, который пришел к власти, опираясь на массовые расправы. В то же время «за железным занавесом» на попытки Александра Дубчека построить в Чехословакии «социализм с человеческим лицом» Советский Союз ответил введением войск. Реально существовавший социализм не мог иметь «человеческого лица».

Тем не менее для некоторых колонизированных стран холодная война могла быть и благословением. В период деколонизации они утверждали, что, если затянуть процесс, русские и китайцы могут поддержать местные повстанческие движения, что приведет к присоединению к коммунистическому блоку. После обретения независимости такие страны могли заявить о своем нейтралитете, следуя примеру движения неприсоединившихся стран, начавшееся на конференции в индонезийском Бандунге, и призывать к поддержке обеих сторон. Чем важнее для великих держав было поддерживать эти государства, тем больше ресурсов они готовы были вложить.

Однако чем более напряженной становилась холодная война, тем больше рисковали правительства, пытавшиеся найти собственный путь. Вмешательства сверхдержав часто приводили к гибели людей. Югославия и Финляндия сумели сохранить независимость, но Красная армия в 1953 году подавила восстание в Восточной Германии, в 1956 году – в Венгрии, в 1968 году – в Чехословакии, а в 1978 году – в Афганистане. США поддерживали перевороты или посылали войска для свержения правительств в Иране и Гватемале в 1954 году, на Кубе в 1961 году, в Чили в 1973 году, в Доминиканской Республике и Никарагуа в 1981 году, а также в Гренаде в 1983 году. Были и случаи, когда холодная война перерастала в горячие конфликты: Корея, Вьетнам, Эфиопия, Ангола и другие.

Кроме того, были правительства, которые сами становились источником насилия. В 1965 году, в «году опасной жизни»[92], в Индонезии погибло от 100 до 500 тысяч человек, когда Сухарто, используя попытку коммунистического переворота как предлог, отстранил Сукарно и расправился с симпатизировавшими коммунизму. Красные кхмеры в Камбодже с 1975 по 1979 год убили около двух миллионов человек. Китай и США поддерживали их против камбоджийского правительства, установившегося после вьетнамской интервенции. Таких примеров было много, очень много.

Хотя эти массовые убийства были ужасны, всегда существовал риск еще более катастрофических событий, которые могли бы привести к Апокалипсису.

Например, в октябре 1962 года мир оказался на грани ядерной войны во время Карибского кризиса. Никита Хрущев был удивлен воинственной реакцией президента США Джона Кеннеди на размещение советских ракет на Кубе в ответ на размещение американских ракет в Турции. В результате США пообещали не свергать Фиделя Кастро, а Советский Союз вывез свои ракеты с Кубы. США также тайно вывели свои ракеты из Турции.

Этот эпизод вошел в историю как момент, когда в игре в гляделки Россия, возможно, «моргнула». Но также стоит отметить, что Россия поступила разумно, согласившись сохранить в тайне вывод войск США из Турции. В течение следующих двух десятилетий на основе искаженных сведений было написано множество версий этих событий, прежде чем секрет был раскрыт.

Существовали и другие инциденты.

В 1960 году НАТО приняло сигнал от радара, связанный с восходом Луны, за ядерную атаку, что привело к повышенной боевой готовности США. И это несмотря на то, что Хрущев в это время находился в Нью-Йорке в ООН. В 1967 году ошибочная интерпретация солнечной вспышки привела к тому, что Командование воздушно-космической обороны Северной Америки (NORAD) почти решило нанести удар по Советскому Союзу. В 1979 году из-за ошибки в компьютерной системе НАТО возникла угроза войны, когда система показала, что Советский Союз запустил 250 ракет. В 1983 году советский подполковник Станислав Петров предотвратил ядерный конфликт, отказавшись классифицировать ложную тревогу как нападение.

В 1983 году советские ВВС ошибочно сбили корейский авиалайнер с сотней пассажиров, приняв его за шпионский самолет. А в 1988 году американский крейсер Vincennes сбил иранский авиалайнер, убив 290 человек.

Иногда холодная война становилась трагичной. Иногда очень трагичной. А иногда она могла закончиться гораздо хуже.

Нужно признать – холодная война могла завершиться иначе. Например, победой Восточного блока или затяжным застоем, который продолжался бы до сих пор. Почему этого не произошло? Потому что люди могут менять ход событий, и они действительно изменили его. Я считаю, что те, кто предотвратил эскалацию холодной войны, сыграли ключевую роль. Они убедили многих, кто желал продолжения борьбы, что она закончилась, и приложили все усилия для того, чтобы западный альянс стал лучшим.

В конце концов, это было смертельно опасное соревнование двух систем, каждая из которых защищала интересы своего народа. И в 1990 году стало ясно, что одна из систем была лучше или хотя бы менее плоха. Но не стоит задирать нос: в значительной степени дело было не в том, что Запад доказал превосходство его системы, а в том, что он доказал, что его система не хуже. Она была не утопией, а лишь меньшей антиутопией. К тому времени Советский Союз установил настолько низкую планку, что стало очевидно, что лучше, а что хуже.