Александр Солженицын писал:

«У Макбета слабы были оправдания – и загрызла его совесть. Да и Яго – ягненок. Десятком трупов обрывалась фантазия и душевные силы шекспировских злодеев. Потому что не было у них идеологии.

Идеология! – это она дает искомое оправдание злодейству и нужную долгую твердость злодею. Та общественная теория, которая помогает ему перед собой и перед другими обелять свои поступки и слышать не укоры, не проклятья, а хвалы и почет. <..>

Благодаря Идеологии досталось Двадцатому веку испытать злодейство миллионное. Его не опровергнуть, не обойти, не замолчать <..>»¹.

В качестве примеров писатель приводил инквизицию, оправдывавшую свои преступления христианством; завоевателей, прикрывавшихся «возвеличением родины»; колонизаторов – цивилизацией; нацистов – расой; якобинцев и большевиков – «равенством, братством, счастьем будущих поколений». Представлять себе идеальное будущее и верить, что оно почти достижимо, а потому любые, даже жестокие, действия допустимы ради его приближения, – вот в чем суть проклятия идеологии.

Экономическая история тоже подвержена влиянию идеологий. Это происходит потому, что сами историки не застрахованы от идеологических взглядов. Цифры и показатели можно интерпретировать по-разному. Но, как напоминал Солженицын, есть границы. Массовые убийства десятков миллионов человек невозможно игнорировать или оправдывать. То же самое касается катастрофических экономических провалов, приводивших к массовому голоду и смертям. Идеологические крайности середины «долгого двадцатого века» тяжело, но необходимо изучать. Они «пронизывают» и политику, и экономику. И хотя шокируют, они не смертельны. В межвоенный период боролись три великие идеологии, каждая из которых стремилась радикально перестроить экономику и общество.

С одной из них – самой мягкой – мир познакомился еще до Первой мировой войны. Она гласила: «рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно». Чтобы очистить и укрепить порядок, существовавший до войны, потребовались глубокие перемены. Слово «благословенный» стало основой идеологии. Особенно разрушительным было его сочетание с социал-дарвинизмом. Американский сталелитейщик и филантроп Эндрю Карнеги признавал: «Закон конкуренции обходится обществу дорого». Но он также добавлял: «Мы не можем от него отказаться. Пусть он и жесток к отдельному человеку, но полезен для всей расы, потому что обеспечивает выживание сильнейших»². Даже недостатки свободного рынка должны были восприниматься как нечто хорошее.

Вторую идеологию мы уже тоже рассматривали: реальный социализм в версии Ленина и Сталина. Это была система, в которой рынок признавался источником всех зол, мешающим использовать ресурсы индустриализации для построения утопии. Ее идеологи считали, что рынок надо уничтожить, чтобы освободить путь к новому обществу.

То, что третья система могла стать самой кровавой из всех, было не очевидно в начале двадцатого века. Это не было ясно и после Первой мировой войны. Даже в преддверии Второй мировой войны – тоже сомнительно.

Но многие глубоко мыслящие люди, не задумываясь, отдали бы пальму первенства фашизму. И у них есть на то основания. Он действительно оказался самой страшной и разрушительной идеологией. По правде говоря, если бы все остальные – либералы, социалисты, сторонники рынка – не объединились, чтобы остановить его, фашизм бы победил в этой гонке террора. Пятьдесят миллионов жертв были лишь началом той мировой бойни, которую фашисты планировали устроить.

Фашизм тоже требовал полного преобразования экономики. До него общество было разделено на классы, а экономика – на группы интересов. Фашисты же утверждали: нужны единое национальное ядро, солидарность и общая цель, а рыночная система, где богачи спорят с рабочими, не создает нужного единства. Мировая экономика, по их мнению, несправедливо распределяла ресурсы. Проблема была не в бедных классах, а в бедных нациях – без колоний и земли. Задачей фашистского лидера было заставить мировую экономику работать на благо своего народа, а не глобальной элиты «безродных космополитов».

Бенито Муссолини до начала Второй мировой войны был главой международного фашизма. Свою карьеру он начал как социалист: редактировал газету Avanti!, агитировал итальянских рабочих в Швейцарии на забастовки, пропагандировал в Австро-Венгрии, протестовал против захвата Ливии… В общем, в начале двадцатого века был заметной фигурой среди итальянских социалистов³.

29 июля 1914 года, на следующий день после начала войны между Австро-Венгрией и Сербией, лидеры социалистов собрались в Брюсселе на встречу Второго интернационала. Ранее они утверждали: рабочий класс не знает страны и должен отвечать на угрозу войны всеобщей забастовкой. Мол, когда рабочие сложат инструменты, остановят станки, парализуют движение поездов и заставят закрыться заводы по производству оружия, тогда дипломаты смогут начать делать свою работу.

Но в тот же день австрийский социалист Виктор Адлер признал: венские рабочие требуют войны. Он говорил: «Лучше быть неправым с рабочим классом, чем правым против него»⁴. Австрийские социалисты готовы были поддержать своего кайзера. Французский премьер Рене Вивиани, социалист, призвал рабочих защищать страну. Против войны выступили лишь немногие: Гуго Хаазе, Роза Люксембург и Карл Либкнехт из Германии и Владимир Ленин из СССР.

Итальянские социалисты не мучились этой дилеммой. Их страна не вступила в войну сразу, объявив о нейтралитете, поскольку союзники по оборонительному договору – Германия и Австрия – выступили агрессорами. Социалисты приветствовали это решение.

Но Муссолини был глубоко потрясен. Он видел крах Второго Интернационала под натиском национализма. «Я не вижу никаких партий, только немцев», – сказал кайзер Вильгельм II. И оказался прав. Международная солидарность исчезла. Вместо рабочего класса выкристаллизовались нации, внутри которых классовые различия утратили значение.

Итальянские социалисты, друзья Муссолини, встали на сторону национализма. Они начали требовать вступления в войну ради объединения с италоязычными регионами Австрии. Муссолини называл их поименно: «Карди, Корридони, ла Рыжье. Апологеты войны! Это зараза не щадит никого! Я же хочу держать позиции до конца»⁵. Но еще больше он хотел быть лидером движения. Муссолини не был Оруэллом, готовым идти против толпы, когда она не права⁶.

На третий месяц войны Муссолини отступил. Если итальянские рабочие были в первую очередь националистами, а уже потом социалистами, то он должен был присоединиться к ним. К концу осени 1914 года Муссолини извлек урок из краха Второго Интернационала: рабочий класс не смог стать основой сильного и прочного массового движения. А вот нация смогла.

Он разочаровался в марксистском социализме. Последний не вызывал того энтузиазма, который пробудил национализм. Лидеры социализма, похоже, не смогли до конца осознать, что люди чувствуют солидарность с нацией, а не с классом или человечеством в целом.

Социализм оказался несовместим с массовым националистическим движением. А только оно имело шанс на успех. Муссолини основал собственную газету Il Popolo d'Italia («Народ Италии»), призывавшую к участию в войне на стороне Антанты. Бывшие товарищи обвинили его, что он продался французским спецслужбам. (Возможно, он не был агентом до своей перемены. Но почти наверняка стал им позже – Франции было важнее поддержать нужное движение, чем разбираться в его сути.) 24 ноября 1914 года Муссолини был исключен из Социалистической партии. Мосты были сожжены. Он стал бывшим социалистом. И лидером нового движения.

Но что это было за движение?

Сначала у Муссолини было только слово – «фашизм». И наблюдение: если рабочих трудно мобилизовать на внутреннюю борьбу за экономические права, то ради войны за возвращение земель и городов – Альто-Адидже, Трентино, Фриули, Удине и Триест – они пойдут с энтузиазмом. Апелляция к этнической общности оказалась сильнее, чем абстрактные идеалы. Так Муссолини нашел путь к своей идеологии. И многие последовали за ним⁷.

В основе фашистского движения лежало презрение к ограничениям, особенно к тем, которые диктуются разумом. Его последователи верили, что воля способна изменить реальность, а насилие – это не просто один из аргументов, а единственный, который имеет значение. В основе фашистской идеологии лежала критика полулиберального промышленного капитализма и парламентской демократии, которые уже потерпели фиаско. Эти неудачи проявлялись по-разному, но все они были связаны. Идеология была вторична, но ей все равно нужно было быть убедительной. Почему кто-то должен подчиняться воле фашистского лидера? Чтобы это произошло, идеология должна была найти в людях отклик. Поэтому стоит посмотреть, какие провалы фашизм приписывает псевдоклассическому полулиберальному порядку, который политики пытались восстановить после Первой мировой войны. И надо признать: эти провалы были реальны.

Первый – макроэкономическая провал. Полулиберальный капитализм не смог обеспечить высокую занятость и быстрый экономический рост.

Второй – провал в распределении ресурсов. Либо капитализм делал богатых еще богаче, а остальных – беднее, либо он не мог сохранить адекватную разницу в доходах между более уважаемым, образованным низшим средним классом и неквалифицированным пролетариатом. Все зависело от того, на какой аспект смотреть. Можно было сказать, что либо капитализм создал слишком большое количество неравенств, либо, наоборот, недостаточное, размыв границу между классами. Особенно остро это воспринималось, когда дело касалось этнических и религиозных различий: слишком большое равенство с евреями, поляками, славянами или другими меньшинствами только усиливало протест и давало фашизму эмоциональную поддержку.

Третий провал – моральный. Рыночная экономика свела многие человеческие отношения к «сделкам на расстоянии вытянутой руки»[79]: ты сделаешь – я заплачу. Но людям не комфортно относиться друг к другу как к автоматам обмена труда на деньги. Гораздо приятнее получить подарок, выиграть приз или заслужить похвалу, чем просто купить или получить оплату. Следовать за лидером более вдохновляюще, чем получать деньги за то, чтобы присоединиться к толпе. Рыночное общество, которое старается подавить эти человеческие желания и сводит все к деньгам, дегуманизирует жизнь.

Четвертый провал – потеря солидарности. Полулиберальный порядок не признал, что все граждане внутри одной культуры и на одной территории находятся в одной лодке и что у них есть общие национальные интересы. Подобное признание означало бы переход к «синдикализму» или «корпоративизму» – моделям, где государство становится посредником между работодателями и работниками и регулирует уровень зарплат и занятости, поскольку эти вопросы слишком важны, чтобы их определяли только рынок и частная собственность.

И, наконец, пятый провал – политической системы. Неэффективны оказались и полулиберальные правительства: в них сидели либо безынициативные чиновники, либо коррумпированные лоббисты, либо идеологи, не думающие об общем благе. Стране нужен был сильный лидер, который бы говорил честно и делал то, что нужно, не взирая на правила и условности.

Эти провалы – реальные или только заявленные – вызывали массовое недовольство. Направить его помогли первые пункты фашистской программы.

Первым стало националистическое требование. Муссолини настаивал на «уважении» к Италии и хотел отодвинуть границы страны на север – в Альпы, и на восток – на территории, ставшие позже Югославией. Насколько далеко? Настолько, насколько получится. Вторым стал антисоциализм: создание групп молодчиков, которые избивали социалистов и разгоняли рабочие организации. Третьим пунктом стал «корпоративизм» – отказ от анархии рынка и переход к государственному регулированию, по крайней мере, зарплат и доходов. Фашизм признавал достоинство труда и профессий, а не оценивал их только в денежном выражении.

Чтобы все это заработало, нужен был сильный лидер – Муссолини. Это было не столько требование, сколько условие. Ведь у людей не было собственных интересов, которые политики должны были защищать. Напротив – лидер должен был повести их за собой, дать почувствовать национальную цель, объяснить, в чем их интересы. Он должен был не слушать и подчиняться, а говорить и повелевать.

Был ли фашизм реальным или всего лишь профанацией? Возможно, это действительно был обман. Ведь нормальное политическое движение строится на группах людей, которые понимают, что им нужно и как устроен мир, и стремятся к этому, объединяясь в коалиции. Фашизм таким не был.

Чтобы захватить власть, Муссолини нужно было создать видимость новой доктрины, замаскировать деспотизм под идею, расколоть и дезориентировать противников. Фашизм был гибким и оппортунистическим. Принцип лидерства скрывал внутренние противоречия. И фашизм всегда был игрой на доверии. Цель фашиста – стать лидером, получить статус, богатство и власть. А для этого Муссолини нужно было найти тех, кто хотел быть ведомым, понять их желания – и только потом увлечь их и воспользоваться ими.

Возможно, самый большой фокус Муссолини заключался в том, что ему удалось убедить Италию (и не только) в реальности фашизма. Вначале политики то боролись с ним, то искали союза. В 1922 году, после некоторых успехов на выборах, Муссолини пригрозил парализовать страну массовым насилием, если его не назначат премьер-министром. Король сдался. Так Муссолини стал главой правительства, а потом – диктатором, Il Duce («Вождем»). С помощью убийств, арестов и политических интриг он удерживал власть до 1943 года, пока в Италию не вошли армии Великобритании и США.

Фашизм, безусловно, был неорганизованным, противоречивым и запутанным – как и большинство политических движений. При создании коалиции или партии различия стираются, концептуальная ясность уходит, чтобы сохранить единство.

Тем не менее фашизм не был просто иллюзией. Для этого в двадцатом веке у него было слишком много приверженцев. Даже при том, что фашисты часто понимали скорее против чего они выступают, чем – за что. Я выделяю шесть элементов «фашистского» режима:

1. Авторитарное руководство.

2. Идея единого «кровного» сообщества.

3. Массовая пропаганда.

4. Поддержка традиционных иерархий.

5. Ненависть к социалистам и либералам.

6. И почти всегда – антисемитизм, направленный не только непосредственно на евреев, но и на тех, кто «ведет себя как еврей».

После Первой мировой войны прежний политический порядок оказался разрушен. Монархии исчезли, влияние аристократии ослабло, теократия стала невозможной, а плутократия – неприемлемой для большинства. На фоне экономического кризиса и политической нестабильности часть общества обратилась к фашизму, воспринимая его как альтернативу хаосу. На практике же этот выбор обернулся утверждением насилия, подавлением свободы и последующей катастрофой для Европы.

В период между мировыми войнами наблюдателю легко было поверить, что за фашизмом будущее. Демократия отступала, не в силах ответить на экономические вопросы Великой депрессии или разрешить социальные конфликты. Только Великобритания и ее доминионы, США (для белых), Ирландия, Франция, Бельгия, Голландия, Люксембург, Финляндия, Швеция, Норвегия и Дания оставались демократическими. Вот и все. В остальном мире царили диктатуры – как левые, так и правые.

В ГЕРМАНИИ ПОСЛЕ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ войны сторонников социалистов называли Sozis – первые два слога слова Sozialist. По какой-то причине городские баварцы высмеивали людей с фамилией Ignatz (Игнац). Ее стали использовать как оскорбление для обозначения недалекого деревенщины. Уменьшительным вариантом Ignatz стало Nazi. Поэтому политические враги Адольфа Гитлера и его Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) стали называть их смесью этих терминов – Nazis («нацисты»). Прозвище прижилось.

Когда Гитлер захватил власть в 1933 году и укрепился в 1934 году, он стал популярен⁸. Великая депрессия в Германии была самой глубокой после США. Но под руководством Гитлера, нарушившего экономические правила, страна относительно быстро оправилась от кризиса. Безработица снизилась, несмотря на запрет забастовок и жесткий контроль. Экономика Германии восстанавливалась быстрее всех, кроме разве что Японии и Скандинавии.

Гитлер в мирное время сосредоточился не на наращивании промышленного потенциала и национального богатства, а на увеличении занятости и создании вооружения. Магистрали строили, да, но не между промышленными центрами, а в первую очередь там, где они были заметны. Приоритетами стали политический эффект и подготовка к войне.

Политическая эффективность была критична. Нацисты все еще оставались меньшинством и даже на пике смогли получить большинство в Рейхстаге, только устранив социалистов и коммунистов. И только тогда, после «загадочного» поджога здания парламента, депутаты в панике предоставили Гитлеру чрезвычайные диктаторские полномочия. Чтобы получить больше политической поддержки, нужно было создавать рабочие места и хотя бы видимость крупных инфраструктурных проектов.

Но оружие? Армия? Почему они тоже были в списке приоритетов? Один раз можно «по ошибке» развязать мировую войну. Но зачем, во имя Господа Бога, делать это второй раз?

Гитлер думал иначе. Ему очень нравилась Первая мировая война. Хотя его опыт вряд ли хоть кто-то назвал бы позитивным, он считал его именно таковым⁹.

В августе 1914 года он поступил на службу в баварскую армию без предварительной подготовки, после того как на родине – в Австрии – его признали непригодным. В октябре он оказался в составе 16-го Баварского запасного полка, также известного как полк Листа (по фамилии первого командира). Этот полк входил в число девяти новых и почти не обученных пехотных дивизий, которые срочно отправили на фронт. 16-й полк участвовал в первой битве при Ипре, где столкнулся с британскими войсками – бой был особенно кровопролитным.

Немцы назвали его Kindermord – «детоубийство», отсылая к библейскому сюжету о казни младенцев царем Иродом. Сравнение вполне уместное: за двадцать дней из 90 тысяч немецких солдат 40 тысяч были убиты или ранены. Из 250 человек в 16-м полку к концу сражения остались в строю лишь 42 – те, кто выжил, оправился в госпитале и мог продолжать службу.

Полк, как и многие другие в ту войну, действовал по предсказуемой схеме: новичков отправляли в бой, где они умирали; оставшихся перераспределяли, затем снова бросали в сражение. Так продолжалось на Сомме (1916), при Фромелле (1916), при Аррасе (1917) и под Пашендейле (1917). Потери были ужасающими и достигали сотен тысяч. В 1916 году Гитлер получил ранение в бедро от снаряда, разорвавшегося у его укрытия. Он провел два месяца в госпитале, а затем оказался в резерве в Мюнхене. Это было невыносимо для него. Он умолял вернуть его на фронт и добился этого. В октябре 1918 года после газовой атаки англичан он временно ослеп и потерял голос. Последние недели войны вновь провел в лазарете.

Тем не менее это не отвратило его от войны.

После демобилизации Гитлер оказался не у дел. Несмотря на преданность армии, он не подходил для службы в мирное время. Однако в середине 1919 года майор Карл Майр из армейской разведки привлек его в качестве тайного агента. Гитлеру поручили следить за социалистами. Одной из групп, за которой он должен был наблюдать, была Немецкая рабочая партия Антона Дрекслера. Сам Дрекслер считал Гитлера «маленьким нелепым человеком», но был поражен его красноречием. В сентябре 1919 года он предложил Гитлеру вступить в партию.

Через пять месяцев партия Дрекслера сменила название, став Национал-социалистической немецкой рабочей партией. Слово «национальная» добавили с восторженного одобрения Гитлера, а «социалистическая» – несмотря на его протесты. Идея заключалась в том, чтобы привлечь людей, ищущих социалистические идеи. Поскольку нацисты, как и социалисты, обращались к тем, кто чувствовал себя обделенным системой, часть этих людей могла поддержать партию. Позже название решили не менять – к тому моменту она стала, по сути, гитлеровской.

О характере партии говорит то, как она обошлась с людьми, благодаря которым Гитлер встал на ноги.

В 1921 году он полностью вытеснил из руководства Антона Дрекслера – того самого человека, который пригласил его в партию и был его наставником. В 1923 году Дрекслер окончательно ушел. В манифесте «Майн кампф»[80] («Моя борьба», Mein Kampf), изданном в 1925 году, Гитлер описал его как «простого рабочего, неважного оратора, и к тому же не солдата». Он добавил, что Дрекслер был «слабым, неуверенным», «не настоящим лидером», «не был способен на фанатизм, нужный для движения» или на использование «жестоких мер для преодоления сопротивления новой идее»¹⁰. Дрекслер умер своей смертью в Мюнхене в 1942 году – можно сказать, ему повезло.

Карл Майр, тот, кто завербовал Гитлера шпионить за социалистами, начинал как сторонник правых взглядов, но со временем стал левым. В 1925 году он вступил в Социалистическую партию и стал одним из руководителей боевых отрядов. После прихода Гитлера к власти в 1933 году Майр сбежал во Францию. Когда в 1940 году нацисты захватили страну, он попал в список гестапо. Сначала его отправили в концлагерь Заксенхаузен, потом – в Бухенвальд, где его убили 9 февраля 1945 года.

Чтобы понять, что из себя представлял нацизм, достаточно осознать, что Адольф Гитлер всерьез воспринимал работы экономиста Томаса Мальтуса, написанные в начале девятнадцатого века.

Последний раз мы вспоминали Мальтуса – пессимиста, считавшего, что рост населения опережает производство продовольствия, – пару глав назад. По его мнению, когда людей становится больше, чем еды, природа или общество устраняют дисбаланс – с помощью войн, голода, болезней или (более удачной альтернативы) «моральных ограничений». Поздние браки и редкие половые связи, подкрепленные сильной религиозной верой, могли удерживать уровень жизни чуть выше голодной черты.

Раньше мы уже отмечали, что Мальтус хорошо описывал прошлое, но его теория плохо подходила для будущего. В двадцатом веке благодаря науке и технологиям человечество вырвалось из мальтузианской ловушки.

Но Гитлер сделал из его идей другие выводы. Он считал, что ловушка Мальтуса с добавлением идей социал-дарвинизма – подходящая модель для внешней политики. В «Майн кампф» он писал, что Германия ежегодно прирастает почти на 900 тысяч человек. Прокормить эту массу становилось все труднее, и, по его мнению, все должно было закончиться катастрофой¹¹.

Он видел четыре варианта выхода из ситуации. Первый – ограничить рождаемость. Но это бы означало ослабление нации, и потому было недопустимо. Второй – повысить эффективность сельского хозяйства. Но Гитлер считал это бессмысленным: как и Мальтус, он верил, что отдача от земли будет все ниже. Третий – закупать еду за границей, экспортируя промышленную продукцию. Этот путь он называл «нездоровым» и считал, что Британия ни за что не позволит Германии выйти на первое место в мировой торговле. Более того, она может вновь применить «оружие голода», как во время блокады в Первую мировую, и победить.

Оставался один путь – завоевания. Гитлер писал:

«Мы должны <..> хладнокровно и объективно признать: не может быть, чтобы Небеса дали одному народу в пятьдесят раз больше земли, чем другому <..> Границы государств не должны определять границы внутренней справедливости <..> Когда дипломатия бессильна, в ход должен пойти кулак <..> Земля в Европе отчуждалась главным образом в пользу России. Значит, новый рейх должен снова отправиться в поход по пути древних тевтонских рыцарей, чтобы мечом добыть землю для немецкой сохи и хлеб для немецкого народа»¹².

Ссылаясь на ложные исторические факты и мистические обоснования, Гитлер сделал вывод: Германия должна продолжить этот кровавый путь. «Мы возвращаемся туда, где остановились шестьсот лет назад. Мы прекращаем движение немцев на юг и запад и поворачиваем на восток. Мы прощаемся с колониальной и торговой политикой прошлого и переходим к земельной политике будущего»¹³.

Но как Германия могла расшириться на восток? Гитлер был уверен, что сама судьба (или нечто иное свыше) вмешалась. «Отдав Россию большевизму, – заявлял он, – она лишила ее германского ядра правящей элиты». Эту элиту, по его словам, заменили евреи-большевики. Опираясь на вековые предрассудки, страхи и ненависть, приправленные псевдонаучным социал-дарвинизмом, он утверждал: «Еврей не способен вечно удерживать огромную [российскую] империю». А значит, «гигантская империя на востоке созрела для распада».

Все, что требовалось от Германии, – гарантировать, чтобы ее армия стала достаточно мощной к моменту, когда «империя на востоке» начнет рушиться. Быть готовыми, но не торопиться. Как сказал Гитлер в июне 1941 года, направляя войска в Россию: «Достаточно выбить дверь, и вся гнилая конструкция рухнет».

Теперь мы видим четыре тесно связанные идеи, которые лежат в основе нацизма. Первая – агрессивный антисемитизм. Вторая – вера в исключительность и героическую судьбу немецкой нации и арийской расы. Третья – убеждение, что война – это высшее испытание национальной и расовой силы. Четвертая – воззрение, что для расширения жизненного пространства немцам нужно захватывать территории, изгоняя или уничтожая местное население. Особенно на востоке, где предполагалось поселить немецких фермеров и обеспечить тем самым продовольственную безопасность страны.

К этому добавлялись три важные установки. Первая – культ лидера. Это было не просто восхищение сильной личностью, а презрение, даже ненависть к любым ограничениям его власти, особенно к парламенту, который, по мнению Гитлера, лишь тормозил его. Вторая – использование террора как инструмента подчинения. Третья – подчинение всех институтов и граждан единой национальной цели.

Так выглядел нацизм. Если реальный социализм в СССР начинался с утопических надежд и погряз в антиутопических ужасах, то нацизм сразу строился на ожидании жестоких расовых конфликтов и полностью реализовал этот кошмар.

Гитлер впервые проверил свою идеологию 15 марта 1939 года, когда ввел войска в Прагу и тем самым аннексировал Чехословакию. А 1 сентября того же года началась европейская фаза Второй мировой войны – Германия вторглась в Польшу, встретила сопротивление, но за три недели разгромила польскую армию. 22 июня 1941 года, продолжая следовать своему мировоззрению, Гитлер напал на Советский Союз, несмотря на продолжающуюся жестокую борьбу с Британской империей. Ведь его главной целью было завоевание восточных земель для обеспечения немцев продовольствием. При этом планировалось уничтожить, изгнать или поработить славянское население этих территорий.

Свою идеологию Гитлер воплощал с геноцидной решимостью, запустив при участии миллионов пособников «окончательное решение еврейского вопроса»¹⁴.

Жертвами гитлеровских войн стали около пятидесяти миллионов человек. Если бы нацисты победили, захватили Европу до Урала и заселили ее немецкими землевладельцами, это число могло утроиться. А что было бы потом? Что бы сделали одержимые расовой ненавистью нацисты – в Африке, в Азии?

Ответ на этот вопрос дает история и идеология.

ДОПУСТИЛ ЛИ Я ОШИБКУ, объединив фашистов и нацистов? Ведь многие восхищались фашистами, а некоторые и продолжают это делать.

Политический философ Лео Штраус, родившийся в 1899 году в семье немецких евреев, эмигрировал сначала в Париж, а потом в США, где преподавал в Чикагском университете. В 1933 году он заявил, что, несмотря на враждебность нацистов, остается сторонником «фашистских, авторитарных и имперских» принципов¹⁵.

Экономист и любимец ультраправых Людвиг фон Мизес, также еврейского происхождения, писал в 1927 году, что фашизм «на тот момент спас европейскую цивилизацию. Эта заслуга фашизма навечно останется в истории»¹⁶. Однако в той же работе он предупреждал, что это лишь временная мера и «рассматривать его (фашизм) как нечто большее было бы роковой ошибкой». Также он осуждал «слепую веру в насилие», ведь для победы над социализмом нужны идеи, а не кулаки. Но сам ученый вскоре признал, что кулаки оказались сильнее благих намерений – ему пришлось эмигрировать в США.

В 1980-х годах Фридрих фон Хайек советовал Маргарет Тэтчер следовать примеру чилийского диктатора Аугусто Пиночета, пришедшего к власти в 1973 году после переворота. В ее ответе сквозила вежливая сдержанность: «Некоторые меры, принятые в Чили, для нас неприемлемы <..> Мы будем проводить реформы по-своему»¹⁷. Все они, кроме Тэтчер, в той или иной степени заигрывали с фашизмом. Некоторые полагали, что демократия не справляется с угрозой социализма – и ради борьбы с ним можно было пойти на любые союзы.

Ошибаюсь ли я, объединяя фашистов и нацистов? Безусловно, среди первых были более умеренные представители. Многие отвергали идеи национального расширения, были менее кровавыми и не разделяли гитлеровский уровень антисемитизма. Их экономические взгляды сводились скорее к отрицанию социализма.

Но были и другие, чья идеология мало отличалась от нацизма. Они узнавали друг друга. Не случайно Гитлер писал о «глубочайшем восхищении великим человеком к югу от Альп» – основателем фашизма, Бенито Муссолини¹⁸. Не случайно тот стал его союзником. Не случайно они вместе поддержали Франсиско Франко в гражданской войне в Испании в конце 1930-х годов. Не случайно, что после войны многие нацисты нашли убежище в Аргентине у президента Хуана Перона.

Совершил ли я ошибку, не приравняв фашизм к реальному социализму?

Многие переходили из одного лагеря в другой. Это скорее не линия лево – право, а подкова или цветовой круг. Красный и синий далеки друг от друга с точки зрения длины волны, но смешиваются через общие оттенки. Джордж Оруэлл в 1937 году, находясь в Барселоне, где сталинисты расправлялись с союзниками по марксистской партии, задавался вопросом: «Но разве мы все не социалисты?»¹⁹ А фашисты уже подступали к городу.

Но различия все же были.

Немецкий политик и писатель Герман Раушнинг утверждал, что Гитлер говорил: «Зачем нам социализировать банки и заводы? Мы социализируем человека!»²⁰ Социализм стремился контролировать экономику, а фашизм – сознание. Один сосредотачивался на институтах, другой – на мышлении и поведении людей. Если социалистам мешало статусное неравенство, то фашистов не смущала роскошь элиты – наоборот, критика этого считалась подозрительной.

Так действительно ли это такие уж разные виды? Или все же вариации внутри одного – тоталитарного?

Британский историк Эрик Хобсбаум, бывший убежденный коммунист, в книге 1994 года «Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век (1914–1991)» (The Age of Extremes) писал, что ленинская «партия, несмотря на свою жесткость, была невероятно эффективной – требовала полной преданности, дисциплины и жертвенности. Это впечатляло даже враждебно настроенных наблюдателей»²¹.

Чем такая идеализация диктатора в Москве, убившего почти всех своих соратников, отличается от культа лидера в фашизме? Безусловная преданность и самопожертвование – и то и другое вызвало бы одобрение Муссолини и Гитлера. Григорий Зиновьев перед расстрелом назвал сталинскую чистку «фашистским переворотом»²².

ДО XX ВЕКА идеологии, в отличие от религий, не убивали миллионами. Оно того не стоило. Такой жажды массовых убийств можно было ожидать разве что от смеси аристократического милитаризма, реального социализма и фашизма. Поэтому в прошлом веке идеологические утопии стали оправданием антиутопической реальности.

Я считаю, что мы тратим слишком много усилий на разбор различий между движениями, которые, по сути, антиутопичны и тоталитарны. Их методы сходны, а охранники Освенцима, Майданека, Треблинки и Дахау ничем не отличаются от надзирателей ГУЛАГа.

Лучше задуматься, откуда эти движения черпали свою энергию. Почему мир не смог предложить людям достойную жизнь? Почему потребовалась радикальная перестройка? Карл Поланьи видел в фашизме и социализме реакцию на неспособность или нежелание рыночной системы обеспечить базовые права людей. Она не могла гарантировать им комфортную жизнь, потому что земля должна пройти проверку на прибыльность. Она не могла предложить им справедливый доход, потому что их зарплата тоже зависела от экономической выгоды. Она не могла предложить стабильную занятость, потому что производственный процесс должен был пройти проверку на прибыльность. Все должно было быть прибыльным. И это заставляло людей задумываться о фундаментальной реконфигурации экономики и общества. Они надеялись, что это сделают фашизм и социализм.

Но и фашизм, и социализм в своей реализованной форме обернулись разрушением этих самых прав и человеческих жизней. Почему же так многие в них поверили? Роза Люксембург уже в 1919 году называла путь Ленина «огрублением общественной жизни: покушения, расстрелы заложников и т. д.»²³. Немецкий либерал Макс Вебер в 1918 году предсказывал: советский «эксперимент» закончится «лабораторией с грудами трупов»²⁴. А британский дипломат Эрик Фиппс писал в 1935 году: если Великобритания всерьез воспримет «Майн кампф», то она должна будет начать «превентивную войну»²⁵.

Опасность фашистского поворота была очевидной. Успех – сомнительным.

Утопическая вера – это страшный наркотик.