Василий Кандинский преподавал в Баухаусе до 1932 года, сначала в Веймаре, а затем в Дессау. Когда в августе этого года местный городской совет принял решение о закрытии Баухауса с 1 октября, самой могущественной силой в Германии уже были национал-социалисты. Кандинский получил сообщение о расторжении договора, впоследствии аннулированного, из-за его предположительно марксистских взглядов. Этому подозрению подверглись все преподаватели и работники Баухауса, в особенности он, русский по рождению. Не помогло даже то, что он и его жена Нина в марте 1928 года получили немецкое гражданство. После прихода Гитлера к власти последние оставшиеся сотрудники были вынуждены покинуть школу в Дессау в июле 1933 года. Василий и Нина Кандинские уже несколько месяцев находились в Берлине и обдумывали, как быть дальше. Своему другу Томасу фон Хартманну он написал в июне 1933 года: «Мое “арийское происхождение” подвергается сомнению, официально оно не признано. Но сейчас это имеет огромное значение. Еще хуже обстоит дело с моим художественным “радикализмом”, особенно с абстрактным искусством. Выставки вообще больше невозможны»[496]. Продажа картин в такой ситуации оказалась бы чудом.

Потеряв источник постоянного дохода, который давал Баухаус, Кандинский, однако, полагается на выручку от продаж. Контакты с международным арт-рынком стали мощным стимулом для переезда, и в декабре 1933 года пара начала паковать чемоданы. Как полагал Кандинский, это был временный отъезд на год-два, чтобы обрести новый творческий импульс и финансовые возможности. Он считал себя немецким художником, который начал карьеру в Мюнхене, написал здесь свою первую абстрактную картину и создал «Синий всадник» – феномен немецкого искусства. Кандинский пришел в ужас, когда власти Берлина поставили в его документах штамп «иммигрант». Хуже этого ничего быть не могло.

В конце 1933 года по рекомендации Марселя Дюшана[497] Кандинские переехали в Нейи-сюр-Сен, пригород на западе Парижа. Здесь вдоль Сены были построены новые жилые дома. Трехкомнатная квартира на седьмом этаже стала их новым местом проживания. В студии было хорошее освещение. Кандинский быстро наладил контакты с другими художниками, такими как Робер Делоне, бывший некогда товарищем «Синих всадников», Марк Шагал[498], Жоан Миро[499], Пит Мондриан[500], Ханс Арп или Макс Эрнст. Но начинать все сначала было очень тяжело. Франция переживала экономический кризис, арт-рынок почти замер, выставки в городе не привлекали посетителей, а в Париже и так было слишком много художников.

Кандинский, приехавший сюда с огромными ожиданиями, встречал во французах определенный снобизм. Они ценили в первую очередь отечественных художников, а среди приезжих выбирали только самых лучших – сливки, вокруг которых толпились все остальные. Но сливками в то время считался отнюдь не Кандинский со своими абстрактными работами, а кубисты и сюрреалисты, чьи «психоаналитические мотивы» были выше его понимания.

Заслуживающими внимания казались только рынки Англии и США. Оттуда поступали предложения о работе в качестве преподавателя в Лиге студентов-художников в Нью-Йорке или «художника-резидента» в колледже Блэк-Маунтин в Северной Каролине. Основные коллекционеры его искусства также жили в Соединенных Штатах. Кандинский, однако, не мог представить себе переезд за океан, даже когда политическая ситуация обострилась. Он написал Марии Марк 19 декабря 1934 года: «Политические волны, к сожалению, иногда поднимаются до нашего седьмого этажа. Проклятая политика имеет свойство просачиваться сквозь малейшую щелку. Насколько мне удается, я затыкаю эти щели. Здесь определенно ожидается война. Воспоминания о недавно прошедших военных годах настолько поблекли, что некоторым людям дьявол войны уже не кажется таким омерзительным. И что мы тогда будем делать здесь с нашими немецкими паспортами? Это значит все время скитаться, а этого у нас обоих было более чем достаточно»[501].

Даже в 1940 и 1941 годах, когда немецкие оккупанты и режим Виши[502] проводили «чистки» среди деятелей культуры, Кандинские продолжали крепко держаться за Париж. Комитет экстренного спасения, соучредителем которого были немцы в изгнании, такие как Альберт Эйнштейн[503] и Томас Манн, создал в Марселе секретную сеть, возглавляемую Варианом Фраем[504]. Благодаря ему более 2000 преследуемых писателей и художников, в том числе их новые друзья Марк Шагал, Марсель Дюшан и Макс Эрнст сумели бежать в Соединенные Штаты. Кандинские тоже были в списке Фрая, и деньги на билеты на пароход были отложены.

Вопрос с немецкими паспортами был давно решен. С 1937 года Кандинский считался «художником-дегенератом», а год спустя после Мюнхенского соглашения посольство Германии сообщило ему и Нине, что им нужны новые паспорта. То, на что Кандинский намекал Хартманну пятью годами ранее, теперь стало реальностью. Им требовалось «свидетельство об арийском происхождении», но предъявленных документов о крещении бабушек и дедушек было недостаточно. В июле 1939 года Кандинские, благодаря личным связям с Министерством юстиции, наконец, получили французское гражданство.

После того как Вермахт[505] оккупировал Францию, Василий и Нина несколько месяцев укрывались в Пиренеях. Часть его новых работ они вывезли из Парижа еще в начале войны, а другую спрятали в подвале своего дома.

В течение 11 лет работы в Нейи-сюр-Сен Кандинский создавал в основном небольшие работы на бумаге и картоне, акварели, рисунки тушью и гуашью, которые было легче продать. Такой формат также решал проблему приобретения холстов и масляных красок. Строгие геометрические формы эпохи Баухауса уступили место сказочным персонажам и амебоподобным существам, как будто увиденным в микроскоп. Таков был новый способ заглянуть внутрь: «Это переживание “тайной души” всех вещей, которые мы видим невооруженным глазом, рассматривание объектов под микроскопом или даже в телескоп, я называю “внутренним взором”. Этот взгляд проникает сквозь твердую оболочку, сквозь внешнюю “форму” к внутреннему миру вещей и позволяет нам увидеть их внутреннюю “пульсацию” всеми органами чувств», – писал он в своем эссе[506]. На одной из его немногих парижских картин маслом «Небесно-голубое» (Bleu de Ciel) на голубом фоне танцуют и парят всевозможные существа в ярких узорах, похожие на причудливых обитателей моря.

Василий Кандинский умер от инсульта 13 декабря 1944 года в возрасте 78 лет в своей квартире. Понимая, что его силы угасают, он давал своим последним картинам названия «Изоляция», «Мрак», «Сумерки» и «Сдержанный порыв». Критик Эдуард Родити позже повторил слова Габриэле Мюнтер, в ярости брошенные в лицо бывшему возлюбленному: «После разрыва Кандинского с ней его искусство оставалось на грани чисто декоративного или чрезмерно схематичного. Он всегда оставался великим теоретиком, блестящим учителем. Но период его величайшей творческой силы… пришелся на годы, проведенные вместе с Габриэле Мюнтер»[507].

Через пять лет после смерти Кандинского состоялась выставка «“Синий всадник”. Мюнхен и искусство ХХ века». Она открылась в том же Доме искусств, где в 1937 году одновременно с выставкой «Дегенеративное искусство» открылась экспозиция работ Гитлера[508]. Город хотел избавиться от имиджа «столицы фашистского движения» в области культуры и вспомнить блестящие времена последней и самой важной главы немецкой истории искусства.

Габриэле Мюнтер вошла в почетный комитет выставки, для создателей которой она стала главным летописцем и свидетелем прорыва модернизма. Ее собственное искусство ценилось меньше: на выставке были показаны всего девять ее картин, в то время как 50 были написаны Маке и Марком, 41 – Кандинским. В тексте каталога приведена цитата о том, что Мюнтер и Веревкина не ставили больших вопросов в искусстве, но оставались простыми и естественными. Обеим женщинам были посвящены только эти сухие и сомнительные по содержанию строки.

Тем не менее для Габриэле Мюнтер все только начиналось. В том же году она оказалась центральной фигурой передвижной выставки. В нескольких городах было представлено около 90 ее картин маслом, рисунков и литографий. Мюнтер снова стала настолько известной, что у нее едва оставалось время для рисования, о чем она писала своей семье. Но тень Кандинского продолжала накрывать ее: искусство Эллы вызывало интерес прежде всего потому, что она была его гражданской женой.

Ей удалось оторваться от этой тени в Скандинавии, а затем во Франции, где она жила в 1929 году. До этого Мюнтер четыре года жила в Берлине, куда она сбежала в 1925 году от воспоминаний из дома в Мурнау; это был мучительный период, отмеченный художественными сомнениями и попытками начать все сначала. У нее было такое ощущение, как будто на ее чувства и способности лег толстый слой пепла, из-под которого она не могла выбраться самостоятельно. Кто-то должен был прийти и соскоблить эти слои, разгрести завалы, чтобы новые картины не оказались мертворожденными[509].

Во время своего пребывания в Берлине Габриэле посетила четыре курса рисования в школе живописи Артура Сегала[510], чтобы найти новые пути в творчестве. Сегал своими восторженными отзывами снял первый слой пепла, а год, проведенный в Париже и на юге Франции, придал ей дополнительный импульс.

Новой опорой стало присутствие рядом с ней Йоханнеса Айхнера – историка искусства, чудаковатого ученого, с которым она познакомилась в Берлине в канун Нового 1927 года.

После долгого периода осторожного сближения Айхнер стал ее новым спутником жизни, с ним Мюнтер вернулась в Мурнау в 1931 году. Они оба сохраняли обращение на «вы» и периодически жили отдельно друг от друга. Это больше походило на дружбу, чем на совместную жизнь, но обеспечивало стабильность и безопасность. «Без Ай[хнера] ничего бы не получилось. Ему было интересно все увидеть и прожить со мной создание всех моих работ», – писала она в дневнике 31 июля 1935 года. Иначе чем Кандинский, он также повлиял на характер ее картин, особенно в эпоху нацизма, когда нельзя было вызывать неудовольствие выбором тем, когда следовало втянуть голову в плечи и писать более наивно и приятно. Впрочем, Элла не придавала большого значения таким школьным указаниям, ей хотелось писать спонтанно, не по инструкциям: «когда меня охватывают настоящие, хорошие, импульсивные образы, меня не волнуют никакие оценки… Я просто это делаю, и все»[511].

Габриэле пережила диктатуру и войну, не открыв властям своих сокровищ, спрятанных в подвале. Она вернулась к плоским красочным картинам и натюрмортам. На свое 80-летие она преподнесла мюнхенской городской галерее, расположенной в доме Ленбаха[512], невероятный по щедрости подарок. В инвентарной описи музея числятся более тысячи переданных Мюнтер предметов: картины, акварели, рисунки, подстекольная живопись, темпера, альбомы и блокноты, а также гравюры, созданные ею и Кандинским, работы Франца Марка, Альфреда Кубина, Марианны Веревкиной и Алексея Явленского. В одночасье музей Ленбаххаус стал одним из значительных музеев мира.

Элла умерла 19 мая 1962 года в своем доме в Мурнау. В заметке о панихиде газета Münchner Merkur написала, что неправильно «видеть Габриэле Мюнтер лишь в тени Кандинского, за рамки которой она далеко выходила».

Сама Элла писала своему старому другу Карлу Пальме в 1949 году, в год большой выставки в Мюнхене, что плохое в личности Кандинского и в ее отношениях с ним никогда не омрачало ее памяти о великом художнике. А своему близкому человеку Йоханнесу Айхнеру за несколько лет до смерти она дала такое описание самых важных отношений в ее жизни: «Он ошибся, я ошиблась, поэтому все так плохо закончилось»[513].