Жизнь убита. Завесы пали, вера осквернена, клятвы нарушены, верность вероломно распята. Неразделимое разделено.

В апреле 1922 года в своем доме в Мурнау Элла вскрыла письмо, к которому была приложена записка. На ней от руки перечислялись предметы, которые Кандинский требовал вернуть: инструменты для рисования и палитры, его старый велосипед, две картины Анри Руссо, портрет его матери, шесть китайских скульптур, одежда и белье. Это стало началом кульминационного момента тех эмоциональных американских горок, на которых Элла порой чувствовала себя безбилетным пассажиром. Вряд ли можно было предвидеть такие виражи в последние годы. Отрывочная информация просачивалась к ней, медленно, кусочек за кусочком, складывался пазл.

Как же счастлива она была в сентябре 1918 года, когда пришло сообщение Красного Креста о том, что Василий жив. В ноябре война закончилась, прошло полгода с тех пор, как между Россией и Центральными державами уже был заключен частичный мир о судьбе Германской империи и Австро-Венгрии. Гражданская война, охватившая Россию с января 1918 года и во многом спровоцированная скандальным подписанием Брест-Литовского мирного договора, также когда-нибудь завершится. Тогда они воссоединятся, будут путешествовать, рисовать вместе. До этого она хотела остаться в Копенгагене.

Элла пыталась связаться с Кандинским через посредников, узнать о нем у Клее, у Марии Марк, но куда бы она ни обращалась, все заканчивалось безрезультатно. Если бы она не уехала из Стокгольма, не сказав никому ни слова, возможно, ей удалось бы кое-что выяснить у Пола Бьерре, психиатра. В мае 1918 года Кандинский прислал ему письмо, в котором рассказал о своих драматических обстоятельствах в Москве: «После некоторых раздумий я все же решаюсь написать Вам это письмо. В результате произошедших здесь изменений я оказался в отчаянном финансовом положении: через несколько недель я останусь совершенно без средств. При обычных обстоятельствах я мог бы сразу продать что-нибудь из своих картин, но не сейчас. <…> Я хотел бы при первой же возможности отдать любую из моих картин за полцены. Первоначальный взнос или облигация в 2–3 тысячи крон удержали бы меня на плаву в течение нескольких месяцев»[461].

Более года назад Кандинский продал доходный дом в Долгом переулке, чтобы иметь возможность вступить в новый брак без долгов, но договорился о праве проживать в нем на верхнем этаже. После Октябрьской революции и последующих экспроприаций он потерял все свое состояние, включая участок земли рядом с многоквартирным домом, который он купил для постройки собственного дома с мастерской. В Москве у него ничего не осталось, кроме его новых картин.

Только три десятилетия спустя, после многих лет депрессии и глубокого отчаяния Элла снова связалась с Бьерре: «С моей стороны было большой ошибкой, что в последний период моего пребывания в Швеции я потеряла с Вами связь и так тихо уехала… Возможно, Ваше знание людей и глубокое понимание происходящего, скорее всего, смогли бы пролить свет на запутанность нашей жизни [с Кандинским] и внести в нее ясность. Так как разрыв был для меня очень тяжелым и непонятным»[462].

Возможно, Бьерре промолчал бы тогда и отказался предоставить какую-либо информацию. Как и Херварт Вальден, который 4 мая 1920 года письменно заявил ей, что после долгих размышлений решил не показывать ей письма Кандинского. Это позволило бы развеять некоторые слухи, но он предпочел промолчать[463].

Элла давно подозревала, что Вальден знает больше. В феврале 1918 года тот, по его словам, получил «оригинал письма от Кандинского», в котором говорилось о денежных переводах после продажи картин, к которым Элла все еще имела отношение. В декабре того же года она была потрясена тем, что в каталоге «Штурм» все картины Кандинского из хранилища Вальдена сопровождались пометкой: «продается». Поскольку не было уверенности в том, что вырученные средства дойдут до него в России, Элла распорядилась, чтобы Вальден отправлял деньги в Данию, где она будет хранить их на банковском депозите для Кандинского. Вальден отказался это делать до тех пор, пока она не сможет предоставить ему письменное доказательство того, что имеет право представлять интересы Кандинского и выступать от его имени. В отличие от нее, он «имеет прямые распоряжения». В своем ответе она дала ему понять, что ее нельзя отговорить от помощи Кандинскому, и просила разъяснить, в чем заключались эти сомнительные договоренности[464].Так ничего и не выяснив, Мюнтер продолжила бороться с владельцами галерей за снижение комиссионных и беспокоясь о доходах Кандинского.

Элла заботилась и о собственном финансовом выживании. В мае 1919 года она разместила рекламу в газетах Копенгагена, а несколько позже и Стокгольма, рекламируя школу современной живописи на пленэре. За 30 крон с человека она предлагала обучение живописи и рисунку для начинающих и продвинутых художников, по желанию индивидуально, а также организацию встреч, на которых предполагалось обсуждение природы и понимания искусства. Таким образом, высказывания о незнании Мюнтер теории и отсутствии у нее духовной основы были обусловлены взглядом того времени на роль женщины и не только в искусстве.

О курсе на острове Борнхольм, который она вела с середины июня до конца августа, известно немного, а именно, что одной из ее учениц была Эльфриде Ньеманн. Там Элла впервые после поездки в Лапландию обратилась к пейзажам и морским мотивам.

После возвращения в Копенгаген последовали еще две выставки с участием Мюнтер: на Новом художественном салоне можно было увидеть ее новые работы из Борнхольма, а в ноябре шесть ее картин были представлены на коллективной выставке Ассоциации художников «Свободный стиль». Пресса отреагировала хвалебными отзывами: «От стен исходит сияние, или правильнее сказать: они мерцают тихо и сильно. [Цвет] негромкий, нисколько не навязчивый… и остается во власти уверенного и утонченного живописного чувства. <…> Подобно диковинной птице с нами искусство Мюнтер, экзотический гость в нашем северном городе»[465].

Несмотря на положительную критику, Габриэль больше не видела для себя будущего в Копенгагене: расходы грозили превзойти ее возможности. В начале года она написала в ежедневнике: «Однажды это уже было» и начала упаковывать картины и отправлять их в Мюнхен. С 1914 года она ежемесячно платила 27 золотых марок за их хранение в автотранспортной компании «Гондранд».

28 февраля 1920 года Элла села в поезд, отправлявшийся в Берлин. Прибытие туда стало для нее шоком после длительного затишья и изнурительного одиночества. Все изменилось. Империя стала историей, на немецкой земле впервые появилась парламентская демократия, женщинам теперь было разрешено голосовать. В Берлине открывались варьете и бары, театры и кабаре, открывали двери новые кинотеатры и галереи, на улицах шумели двухэтажные автобусы, автомобили и трамваи, по мостовой между ними грохотали конные экипажи. Через полгода после прибытия Габриэль город на реке Шпрее стал третьим по величине мегаполисом в мире после Лондона и Нью-Йорка.

Раньше Элла с энтузиазмом окунулась бы в бурлящую жизнь, но теперь шум и суета большого города усилили ее внутреннее беспокойство. Как бы сильно она ни страдала от одиночества, теперь ей было трудно приспособиться и подольше погостить у семейства Шретер. На улицах стояли длинные очереди из людей, лишившихся средств к существованию в ходе войны и экономического кризиса, инвалиды и бездомные выстраивались у ломбардов и столовых, а по вечерам яркие неоновые вывески завлекали состоятельных людей в танцевальные залы. Берлин – город с двумя лицами – теперь был другим миром, в котором она чувствовала себя чужой.

Мир искусства тоже изменился. Элла и круг бывших «Синих всадников» теперь принадлежали к классикам, а генераторами новых идей стали другие. Отто Дикс[466], Георг Гросс[467], Макс Эрнст, Рауль Хаусман[468], Ханна Хех[469] в коллажах и картинах с гротескно-сатирическими образами изображали новый городской мир, разрывавшийся между военной травмой и индустриализацией, дезориентацией и опьянением. Дадаисты возвели разрушение традиционного искусства в ранг искусства и в своих анархистских выступлениях деконструировали язык звуковыми стихами.

Мюнтер знала и ценила Хуго Балля[470], одного из основателей движения дадаизма наряду с Хансом Арпом[471]. Балль несколько лет работал драматургом в мюнхенском театре Каммершпиле и несколько раз гостил у Мюнтер и Кандинского в Мурнау и у Марка в Зиндельсдорфе. Тогда он работал над следующим выпуском альманаха, темой которого был новый художественный театр. Начало войны и смерть Франца Марка в конечном счете привели к закрытию этого проекта.

Проведя всего два месяца в Берлине, Элла снова собрала чемоданы и поехала в Мюнхен, где временно поселилась в номере гостевого дома. Ей пока не хотелось возвращаться в ее дом в Мурнау, тем более что туда переехали Штрейделы. Дом прежних владельцев был перестроен, но после того, как Штрейдел объяснил ей, что нельзя так надолго оставлять дом пустым, она согласилась на это временное решение. Переезд семьи в другой дом затянулся до 1921 года.

Еще находясь в Берлине, Элла связалась письмом с Марией Марк и сообщила о своем возвращении в Баварию: «Моя дорогая Мюнтер! Какую замечательную радость принесло мне Ваше письмо! Но и какая печаль напала на меня!!! <…> Всякий раз, когда я приезжаю к Клее, я с большой грустью смотрю во двор дома № 36. <…> Жизнь полностью изменилась, она наполнена тяжелой внутренней работой, чтобы ухватить кусочек “жизни”, не смириться, не прозябать. Но вся радость той прошлой жизни там. <…> Вы, наверное, пытаетесь насладиться теплом в семье, которое так сложно ждать от одинокой жизни. Мне также хотелось бы услышать больше о Вас и Кандинском, о котором до меня доходят только слухи. Вы должны поскорее навестить меня… и рассказать мне о своей жизни в последние годы»[472]. Мария Марк постепенно восстанавливала силы, чтобы жить самостоятельно, силы, уходившие корнями в воспоминания о совместной жизни с мужем.

В Элле, напротив, из истории ее отношений с Кандинским вызревала разрушительная сила. До нее дошли слухи, циркулировавшие в Мюнхене, что Василий снова сошелся с Анной, что после победы большевиков он занял высокий пост в Народном комиссариате просвещения; другие слышали, что он прозябает в полной нищете. А потом пришло странное письмо от Вальдена, в котором говорилось, что он не хочет показывать ей письма Василия. Какие из этих слухов могли бы развеять эти письма?

Летом ситуация стала еще более загадочной, когда Элла впервые за шесть лет провела несколько недель в своем доме в Мурнау. Вынужденно делить кров с семейством Штрейдел было странно, а каждый уголок дома напоминал ей о Василии. Кандинский также стал причиной того, что в конце лета 1920 года с ней вышел на связь господин по имени Людвиг Бэр.

Дипломированный художник-пейзажист, Бэр во время войны служил в императорской армии в офицерском чине и после заключения Брест-Литовского мира был направлен в Москву в качестве дипломата для содействия культурному обмену между двумя странами. Он встретился с Кандинским, и тот попросил его заняться аферами Вальдена. Подозрение, что владелец галереи продал картины и обманул Кандинского с выручкой, очевидно, получило весомое подтверждение. Как объяснил Бэр Элле, для иска Кандинскому требовались от нее документы: она вела подробный рукописный список всех его работ с самого начала их совместной жизни.

Сам галерист оправдывал продажу тем, что Кандинский считался умершим, в связи с чем утратил право распоряжаться своими работами. Вальден при этом ссылался на его фразу «Я хочу умереть для Германии и Габриэле Мюнтер» как на констатацию смерти, что было неслыханно. Выяснилось, что он продал около 70 картин, которые не подлежали продаже. Но как же, должно быть, потрясло Эллу то, что Кандинский вообще написал эти строки. Недатированный черновик ее письма доказывает, что она узнала об этом: «Я думаю, что К. забыл свои обязанности и свою прежнюю жизнь и оставил меня. Он должен назначить мне пенсию вдовы, раз он сказал, что хочет умереть для меня и для Германии»[473].

Элла изливала душу Людвигу Бэру, который должен был заниматься только расследованием нелегальной продажи картин. Она жаловалась ему на долгое молчание возлюбленного, которое не могла себе никак объяснить. Бэр нерешительно раскрывал ей фрагменты пазла. Элла узнала, что Василий снова женился и у него родился сын, что он встретил свою новую любовь в те времена, когда они еще обменивались жаркими письмами, и что столь важная поездка в Финляндию, о которой он случайно упомянул в письме в конце января 1917 года, на самом деле была его медовым месяцем.

Бэр сообщил также, что Кандинский, вероятно, приедет в Германию уже летом 1921 года, чтобы сопровождать выставку московских художников в Берлине в качестве вице-президента Академии искусствоведения и информировать Москву о новых культурных трендах в Германии. Вот тогда у нее обязательно появится возможность обсудить с ним все лично, уверял посредник.

Но когда Элла наконец извлекла список личных вещей Кандинского из письма Бэра, тот уже несколько месяцев как находится в Германии и собирался преподавать теорию формы в Баухаусе в Веймаре. Ни одного слова о личном, никаких объяснений, только молчание и этот чертов клочок бумаги.

Нина и Василий Кандинский на пляже Бинц на острове Рюген. Август 1925 г.