Я хочу умереть для Германии и Габриэле Мюнтер.
В июне 1917 года Элла получила почтовую открытку, в которой Кандинский пишет, что рисует преимущественно на стекле и в стиле багатель: «Я еще надеюсь добраться до большой картины маслом, но у меня нет сил» и заканчивает письмо словами: «Я целую твои руки, твой К.»[448]. После этого она больше ничего о нем не слышит.
С весны его письма приходили все реже, строчки становились все суше. Теперь же ее охватило глубокое, истощающее беспокойство, ожидание хоть какого-либо знака, что он жив. Картины и наброски, которые она сделала в течение нескольких месяцев, похоже, отражают ее настроение: в ожидании писем от Кандинского Мюнтер проводила время в кафе, где с сигаретой в руке делала быстрые наброски. В основном это были портреты женщин, сделанные несколькими штрихами, всегда запоминающиеся. Часто ей позировала Гертруда Хольц, молодая шведка с еврейскими корнями, которая в течение нескольких дней сопровождала ее в поездке по Лапландии.
Портреты имеют такие названия: «Медитация», «Задумавшаяся», «Будущее» или «Больная». На последнем изображена женщина, лежащая в постели, подперев голову правой рукой; перед ней стоит столик с кофейником и двумя чашками, а справа от нее сидит женщина в темном платье и с белым листом бумаги в руке. На картинах этого периода часто присутствуют часы, стрелки которых указывают разное время, как будто пространство оказалось между двумя мирами.
В правой половине картины «Музыка» женщина сидит за пианино, рядом с ней стоит скрипач, здесь же расположен пестрый букет цветов. На левой, мрачной половине картины женщина сидит рядом с увядающим растением в горшке. Несмотря на то, что эта картина была создана летом 1916 года, она вписывается в ряд работ, рассказывающих о пустоте, страданиях и надеждах. Если сравнить картины «Больная» и выдержанную в более темных тонах «Медитацию» с яркой и красочной работой «Будущее» («Дама в Стокгольме») и попробовать прочитать картины биографически, то станет видна вся гамма эмоций, которые пережила Элла. Как предположил второй спутник жизни Мюнтер, Гертруда Хольц, послужившая моделью для картины «Будущее», во время создания картины получила телеграмму из Петрограда от своего мужа, что заставило ее позитивно взглянуть в будущее[449].
Возможно также, что художница Габриэле Мюнтер нашла в Скандинавии новую форму самовыражения и порвала с «Синим всадником», завершив для себя этап осмысления и поиска. Пейзажи сменились портретами в интерьерах, черты лиц и обстановка стали детально проработанными, влияние декоративного, фовистского экспрессионизма школы Матисса пришло на смену тому, что Кандинский описал в черновике текста к брошюре «О художнике», как: «[Мюнтер]своими художественными приемами… привязана к спокойному, прямому, непосредственному, можно сказать, невинному представлению о мире и природе»[450].
Интуитивный, наивный, импульсивный, ориентированный на примитивизм – такие атрибуты приписывались творчеству женщин, в отличие от мужского искусства. Айхнер полагал, что Габриэле Мюнтер свойственна «дерзость мышления», в отличие от рассудочно-задумчивого Кандинского. Ее искусство «лишено проницательности и намерения»[451]. Такие фразы предполагали, что дальнейшее развитие Мюнтер как художника трудно себе представить. При этом достаточно часто Элла была первооткрывательницей, она всегда с любопытством пробовала новые техники и осваивала их в кратчайшие сроки.
Мюнтер прекрасно осознавала, что сделала в Скандинавии еще один большой шаг вперед. Так, однажды она пожаловалась Вальдену, что в его галерее представлены только ее старые работы и, если он это не изменит, она совсем откажется от участия в его выставках[452]. Она не хотела, чтобы формулировки Кандинского были опубликованы в книге «О художнике», возможно, не только из-за того, что он приписывал ей приверженность немецкому характеру, но также и из-за ограничений, которые накладывают на творчество художника любые толкования.
После долгих месяцев молчания Кандинского осенью 1917 года мысль о том, что у них может быть совместное будущее, казалась все более нелепой. Но Элла хваталась за последнюю соломинку: а что, если его действительно призвали на санитарную службу и с ним там что-то случилось? Он неоднократно упоминал о такой возможности, хотя это было маловероятно, учитывая его возраст. Незадолго до Рождества через Международный Красный Крест она подала объявление о розыске Кандинского. Она хотела верить, он пропал без вести, сгинул где-то на просторах России, ранен в вихре Октябрьской революции. Мысль о том, что он погиб, была невыносима для нее. Она впервые подписала свои картины «Мюнтер-Кандинский».
Перебои со снабжением в Швеции и неурожаи привели к тому, что продовольствие стало нормироваться, в стране вспыхнули голодные бунты. Небольшая пожизненная рента Эллы и доходы от галереи Вальдена «Штурм» сократились из-за инфляции, вызванной войной в Германии. Денег от продажи картин едва хватало, чтобы выжить. Она искала новые возможности: в книжном магазине Pilos Bokladen в Гетеборге с октября между книгами в витринном окне появилась табличка с надписью «Художник по стеклу», а в одной газете появилось объявление о предрождественской выставке-продаже подстекольных картин художницы, которая «недавно провела большую выставку в Стокгольме»[453]. В нескольких шагах, в букинистическом магазине Meden Bokhandel она вывесила картины Кандинского. Из них две будут проданы менее чем за три недели, что в сумме принесет ей всего восемьдесят крон.
«Я жила в статусе пророка, теперь я дитя мира», – подытожила Элла в своем ежедневнике за 1917 год. Дни, когда она работала с Василием, Францем и всеми остальными ради прорыва в современном искусстве, прошли. Теперь живопись превратилась в работу за кусок хлеба. Проклятая война все перевернула, разлучила их, принесла смерть, страдания, потерю корней.
Летом Элла вела бродячий образ жизни, находя приют у различных друзей за городом. У Лилли Ридстрем, на суровом западном побережье она написала новые подстекольные картины со шведскими мотивами. Осенние месяцы Мюнтер провела в Гетеборге, приближалась зима, заметно похолодало, а она понятия не имела, что ей делать, куда податься.
Херварт Вальден, у которого она просила совета, обратился в «Фредрике Бремер-Фербундет», старейшую организацию по защите прав женщин в стране, с просьбой найти для Эллы место в какой-нибудь шведской семье. Ей так и не предложили подходящий вариант, потому что другие голодные едоки не могли прокормить даже сами себя, а может быть, она сама отказалась. Элла любила детей, и то, что у нее не было своих, было болезненно. Позже в дневнике она записала разговор с подругой-художницей, которая родила сына, когда ей было уже за сорок: «Она полагает, что у меня еще есть на это время, а мои чувства! Молодость прошла, жизнь упущена или все еще впереди?»[454] Жена Вальдена, Нэлл[455], в середине ноября 1917 года предложила: «Дорогая моя Элла, детка, я думаю, тебе лучше приехать в Берлин, потому что за границей с каждым днем становится все труднее, нейтральные страны сами так плохо себя чувствуют, что не хотят видеть у себя иностранцев. <…> Что касается знакомств и прочего, здесь тебе будет намного лучше. Наш круг в высшей степени приятен, и я немедленно тебя со всеми познакомлю»[456]. Похоронить себя в Мурнау, даже если она и собиралась это сделать, тоже не лучшая идея.
В том же месяце Элла покинула Стокгольм, толком не попрощавшись со своими знакомыми. Однако она выбрала не Берлин, а Копенгаген. Если бы ей удалось узнать что-нибудь о местонахождении Кандинского, то, несомненно, в нейтральной Дании шансы встретиться с ним были бы выше. А, быть может, и заработать. В октябре закончилась выставка, на которой среди прочих были представлены некоторые ее картины, а также работы Кандинского, Клее и Марка. Сигрид Йертен, как и многие другие шведские авангардисты, намекнула, что после уничижительных критических замечаний вроде «стена мерзостей, изувеченные выродки либо в области интеллекта, либо в области нравственности»,[457] они с мужем задумались, не покинуть ли им пределы Швеции. Многие сразу же уехали в Данию.
Как и в Швеции, Элле и здесь помогли старые контакты. После беспокойного пребывания в гостиницах и даже в одном христианском хосписе она на две недели остановилась у сестры Нэлл Анне Рослунд[458] – эмансипированной и современной писательницей, имевшей тесные связи с художественными кругами и богемой. Элла уже в конце ноября сделала первые наброски для ее портрета. На картине Рослунд – молодая, чуть за 20 девушка со светло-рыжими волосами, постриженными под мальчика, с трубкой в уголке рта – меланхолично смотрит вдаль; она одета в темно-синее платье-кафтан с черным фартуком и ярко-красным помпоном в декольте.
У Эллы была отличная репутация в Копенгагене. Она писала портреты на заказ, получая за них по несколько сотен крон, что помогало ей держаться на плаву. Она сообщила в письме Арнольду Шенбергу: «И здесь я тоже совершенно одинока, первое время у меня не было сил ни на что. Но теперь я решительно отношусь к идее устроить здесь большую выставку – это воодушевляет»[459].
Всего несколько недель спустя, весной 1918 года, открылась ее выставка-продажа в павильоне художественного объединения «Свободный стиль». На ней было представлено более 120 работ Мюнтер, созданных за прошедшее десятилетие, начиная с лета в Мурнау, – графика, подстекольная живопись и картины. Многие старые работы потребовали тщательной упаковки и доставки из Германии в Копенгаген. Из-за проблем с таможней и долгих переговоров с Вальденом о разрешении на ввоз выставка открылась с опозданием. Дизайн рекламного плаката для выставки Мюнтер разработала сама, впервые применив технику цветной литографии. В его композиции цитаты из прошлого – силуэт горы с башней и волжский корабль – составили фон, а настоящее вышло на передний план – скрипач и сидящая женщина с картины «Музыка», в центре на подушке – английский каминный пес.
Прошлое настигло Эллу внезапно, когда 7 сентября 1917 года ей вручили письмо. Из него следовало, что Кандинский еще в июне своей подписью подтвердил, что жив. Полтора года она ничего о нем не слышала. И по меньшей мере три месяца он знал, что она официально разыскивала его через Красный Крест. Если бы его что-то с ней действительно связывало, что он неоднократно и многословно подчеркивал, у него было достаточно возможностей послать ей сигнал, что с ним все хорошо. В Стокгольм в любом случае, но и в Копенгаген тоже. В своем письме Арнольду Шенбергу Мюнтер упомянула, что недавно отправила сообщение в Москву через датского курьера и ждала ответа. И, конечно же, он мог связаться с ней через Вальдена или других общих друзей, все знали, как отчаянно она ждала вестей.
Осенью 1918 года Кандинский написал Вальдену: «Я хочу умереть для Германии и Габриэле Мюнтер»[460].