Ты именно та, кто будет вечно мне нравиться и навсегда привяжет меня к себе.
Небольшой торговый городок к северу от Регенсбурга расположен у слияния рек Вильс и Нааб. Каменный мост позднего средневековья соединяет внешний и внутренний рынки с приходской церковью Святого Михаила, а высоко над городом возвышаются руины замка. Извилистые улочки, старинная настенная роспись на домах, руины старых городских ворот, рокот рек и известняковые скалы обещают бесчисленное множество мотивов для рисования.
Один из них уже родился в голове Василия Кандинского. «Я беру с собой большие рамы и очень надеюсь, что моей моделью будет кто-то, у кого есть розовая блузка», – написал он Элле 1 июня 1903 года[174]. Однако корабль из Регенсбурга с Эллой на борту пришвартовался к паромному причалу за городом лишь 19 июля, когда все остальные давно уже были на месте. Василий на своем велосипеде в нетерпении ждал ее у пристани.
Все участники группы, за исключением Карла Пальме, который решил поселиться в доме гончара Глётцля, разместились в гостинице «Красный дрозд» – в доме с остроконечной крышей и деревянными оконными ставнями, гербом из кованого железа с изображением дрозда над дверью. Его фасад был расписан несколькими художниками, включая Шарля Пальми, изобразившего здесь святого Виллиброрда[175]. Недавно отреставрированный отель мог похвастаться современными номерами, собственным уличным бассейном, великолепным залом с репродукциями старых и современных мастеров, превосходной кухней, внимательным обслуживанием и тенистым садом, в котором под старыми каштанами подавали пиво из местной пивоварни[176].
«Красный дрозд» стал самым популярным в городе приютом художников с февраля 1901 года, когда пейзажист Шарль Пальми[177], профессор Мюнхенской художественной академии, во время путешествия с Ловисом Коринтом[178] и другими коллегами открыл для себя «Жемчужину долины Нааб», а тем же летом вернулся сюда. Чем это место так привлекало художников, рассказала журналисту газеты Regensburger Anzeiger некая Эльза Бойенс из группы Пальми: «Художники не могут даже представить себе что-либо более прекрасное. Здесь идеально все: красочные, живописные дома с террасами и ступенями, отражающиеся в реке, создающие почти итальянское впечатление, странные скальные образования, круто спускающиеся к воде, так что у наблюдающих возникает ощущение, будто они перенеслись в Норвегию, зеленые луга, похожие на швейцарские альпийские пастбища, тенистые лиственные леса, которые не позволят забыть, что ты находишься в Германии»[179].
Вернувшись в Мюнхен, Пальми уже в декабре 1901 года представил на выставке 60 картин маслом и 20 рисунков с видами Калльмюнца и напечатал их в виде открыток, которые затем продавались в городских салонах. Пальми был желанным гостем в салоне «баронессы фон Веревкин», но нельзя сказать с уверенностью, встречались ли они с Кандинским у нее или познакомились только несколько лет спустя в Калльмюнце летом 1903 года. Однако можно предположить, что слова Пальми с описаниями простой деревенской жизни в живописной обстановке достигли ушей Кандинского и, возможно, повлияли на его решение организовать курсы живописи в Верхнем Пфальце. Спустя годы Пальми, ставший после пребывания в Париже более открытым современным течениям в искусстве, оказался в списке потенциальных членов Нового объединения художников Мюнхена, составленного Эллой.
Неделями кипела работа в «Доме художников», как стали называть гостиницу жители Калльмюнца. Элла впервые писала портрет Василия: художник в белой шляпе рисует, сидя в траве на холме Бургберг. Один и тот же мотив она запечатлевала разными средствами: на фотоаппарат, карандашом в альбоме, маслом, на цветных литографиях. Последний вид искусства, которому обучалась у Эрнста Ноймана, она было забросила, но теперь, в Калльмюнце, она изготавливала деревянные доски для печати, а вернувшись в Мюнхен, стала экспериментировать с цветовыми сочетаниями и тонировать деревянные печатные формы. Известны серии ее работ «Вильсгассе в Калльмюнце» во всех упомянутых выше техниках и, конечно, «Кандинский с трубкой».
Кандинский фотографировал, делал наброски карандашом, учился работать с глиной в гончарной мастерской Глетцля и даже занялся традиционным прикладным искусством, включая вышивание. Лето 1903 года стало временем формирования его главной идеи, которая в будущем будет вдохновлять альманах «Синий всадник»: искусство может проникать во все сферы жизни. В Калльмюнце он также попробовал свои силы в резьбе по дереву: «Говорили, он резал по 70 досок подряд, днем и ночью до изнеможения. Иногда мы помогали с печатью. Эта печать с досок с наложением разных красок требовала большого мастерства, времени и ловкости рук. Обычно выходил лишь один отпечаток из десяти» – вспоминала Мария Гизелер[180].
Он фотографировал Эллу с рюкзаком, мольбертом и картиной под мышкой на деревянном мосту Вильса. Дважды запечатлел ее, работающую маслом, – на берегу реки с зонтиком, раскрытым над мольбертом, и в саду «Красного дрозда», где она рисовала покосившиеся фасады домов. Оба раза она одета в длинный рабочий халат, на картине Кандинского погруженный в ярко-синий цвет, под которым на шее вдруг вспыхивает розовый.
Романтические улочки города вдохновляли Кандинского на создание «цветных рисунков», как он называл свои картины, темперой на темном фоне, со старонемецкими, средневековыми уличными и костюмированными сценами, часто с невестой в центре композиции. В августе он поразил свою возлюбленную Эльхен, преподнеся ей шкатулку, в которой лежали два кольца.
Кандинский отправился в Мюнхен на несколько дней, чтобы подготовить следующую выставку «Фаланги», и во время поездки на поезде написал Элле: «Сегодня в пути все выглядело иначе: цвета были невероятно серьезные, глубокие, все низкие тона, звуки виолончели. Я ехал против ветра и все думал, думал о тебе, мое сердце, о прошедших временах, о чувствах, которые я потерял в пути. Она – та, кто навсегда привяжет его к себе»[181]. В этих строках он подсознательно вызывал в ней раскаяние, перекладывал на нее ответственность: это она, Элла, отрывала его от жены, привязывала его к себе, требовала ясности и признания, которое повергло бы Анну, а значит, и его самого в отчаяние, от нее зависело, насколько сильна его привязанность к ней.
Эти кольца, как он ей объяснил, означали заключение «брака по совести», пока он оставался женатым на другой. Связь, для которой не существовало ни церковного обряда, ни официального документа, о которой нигде не объявлялось, но которая несла в себе моральное обязательство считать друг друга супружеской парой со всеми вытекающими отсюда обязательствами. Либо все, либо ничего – так это было? Являлись ли эти кольца знаком того, что он уважал ее и принимал во внимание ее чувства? Именно этого она потребовала от него перед отъездом в Верхний Пфальц.
Этому событию предшествовала яростная переписка, состоявшаяся между ними в июне. Пока Габриэле гостила у родственников в Херфорде, а Василий забрасывал ее письмами, у нее возникла идея провести пару дней наедине с ним до начала курса. В баварском городе Тройхтлинген пересекались ее путь из Херфорда в Мюнхен и его маршрут из Мюнхена в Калльмюнц, куда Кандинский намеревался приехать заранее, чтобы осмотреть комнаты для участников курса. Встреча, которая должна была внести ясность, могло ли у них быть общее будущее и как оно могло выглядеть. Но письма о датах поездки пришли с опозданием, что вызвало целый каскад эмоций, показавших, насколько глубок в них обоих был страх потерять друг друга и насколько по-разному они его формулировали. Оба занимались в переписке манипулятивным «перетягиванием каната», знали о желаниях и страхах партнера, осознавая, что существование друг без друга уже было невозможно, и понимая, как сильно они могли друг друга ранить.
Пока она в Херфорде ждала от него решения о том, когда состоится их свидание, он уже два дня томился в Тройхтлингене. Поезда прибывали один за другим, от ожидания его бросало в жар, его нервы были на пределе, колени дрожали: «Ты не приезжаешь, тебя просто нет. <…> На минуту я абсолютно уверился в том, что [поезд] сошел с рельсов, что ты умерла. <…> Мое сердце так бьется, что краснеет в глазах». С каждым часом он все больше приходил к убеждению, что она заболела или даже с кем-то обручилась, разлюбив его. Элла ведь была на свадьбе своей любимой кузины Юлии в Херфорде, откуда ему было знать, кто из ее бывших поклонников там был. Предполагаемый конец стал для него настолько осязаем, что фотография, которую он на вокзале достал из кармана и рассматривал, внезапно начала излучать именно ту холодность, которой он так боялся: «Таким чужим показалось мне твое лицо. Неужели все кончено?»
Тем временем в Херфорде Элла закипала от возмущения из-за его пренебрежения и писала язвительные колкости, которые, она знала, достигли бы своей цели: «Черт возьми, на тебя вообще нельзя положиться? <…> Знаешь, а мне не так уж и важно, встретимся мы или нет». На следующий день тон стал еще резче: «Я действительно скоро потеряю интерес к такому общению. <…> Я думаю покончить с этим раз и навсегда, сейчас наилучшая возможность… Ничего кроме злости и неприязни во мне нет. Если ты все еще хочешь встречи и дальнейшей дружбы со мной, я ставлю условие: ты пообещаешь относиться ко мне с тем вниманием, которого я требую. Если ты этого не хочешь… то я с тобой покончила, а это значит: меняйся!»
И в тот же день он отправил свое паническое письмо – словесный взрыв ярости, пугающий своей мощью: «Ты заслуживаешь того, чтобы тебя убить. <…> Почему я не могу отомстить тебе?»[182]
Даже если произошло простое недоразумение – телеграмма с точными датами свидания была доставлена слишком поздно, – эта переписка показывает весь потенциал конфликтности, существовавший в их отношениях с самого начала. Она вынуждена была лгать и скрываться, чувствовала, что ею пренебрегают, игнорируют ее, не замечают. Теперь-то она точно знала, что он уже не сможет увязать ее грубый тон с образом идеализированной нежной Эльхен. Она снова повторяла требования, которые выдвигала с самого начала: она согласна только на полноценные отношения, любое половинчатое решение сделает ее несчастной, и так будет до тех пор, пока он не признается во всем жене и официально не уйдет к ней.
Когда ситуация с датой свидания наконец-то прояснилась, он с сожалением осознал, что ему придется снова доказывать ей глубину своей любви и что старые призраки снова преследуют его: она так мало его любит, а он останется одиноким до самой смерти, запертый в своих противоречивых чувствах и бесконечно мрачных мыслях. Даже если его охватывала внутренняя дрожь счастья, он был обречен оставаться одиноким, ни с кем не делясь собой – глупо, по-детски, но от судьбы не убежишь. На это она ему ответила: «Не люби меня больше, чем теперь. Так будет лучше. Для тебя лучше».
Он уже писал ей в апреле, что у нее есть силы отвернуться от него, тогда как он вынужден признать свою слабость. Как часто он говорил себе: «Беги от доброго сердечка, ты только принесешь ему недовольство, ты только отнимешь у него покой. Сердечку ты ничего не сможешь дать, да и мне тоже хотелось бы следовать этому умному внутреннему голосу. Я действительно этого хотел. Но, как всегда, был слишком слаб и эгоистичен».
Василий и в этот раз перекладывал ответственность на «доброе сердечко» – Эллу. Ведь он неоднократно предупреждал, что от него ей будет только вред, что он, как сорняк, что растет на обочине дороги, который следует выдернуть, что ей было бы лучше отвернуться от него. Такими словами он возлагал на нее тяжелое бремя.
Этот сложный человек нуждался в ком-то более сильном. Она упоминала об этом в дневниковой записи, сделанной после летних курсов живописи в Кохеле. И все же она приехала в Калльмюнц. Потому что он написал ей вскоре после обострения отношений по поводу встречи в Тройхтлингене: «От тебя я не хочу больше прятаться»[183]. Она знала, как сильно он ненавидит, когда другие видят его подлинные чувства. Он также намекнул, что они с Анной вскоре останутся просто друзьями.
Но теперь, едва надев кольцо ей на палец, он сообщил, что они могут носить этот знак своей помолвки и любви только наедине. Для внешнего мира не могло быть никаких видимых признаков того, что они обручились в Калльмюнце. Никаких нежностей на публике, никаких любящих взглядов в присутствии других студентов курса, которые могли заметить, что профессиональные отношения между учителем и ученицей переросли в нечто большее.
Годы спустя, оглядываясь назад, Габриэле Мюнтер в своем дневнике подвела черту под периодом величайшего отчаяния и гнева: «Первый день нашего брака в Калльмюнце был символом всей нашей жизни. Ты не волен в своих желаниях и своих поступках. <…> Ты жаловался и изображал обиженного, вместо того чтобы быть мне другом»[184].
Во время совместных путешествий Габриэле Мюнтер и Василий Кандинский останавливались в Рапалло (вверху, зима 1905/06 г.) и в Саксонии (внизу, лето 1905 г.)