— У Камневой уши разрослись до размеров слоновьих, — к Полине подошла Серова. — Давай сгоняем в кафеюшку, пока обед. Хоть по-нормальному потрещим.

«Потрещим» — именно так говорила Лелька, когда вызывала Полю, чтобы посекретничать. Подумав о бывшей подруге, Силиверстова разозлилась: хватит, в самом деле. Ну сколько можно вспоминать?

— Ну, пошли потрещим, — улыбнулась Поля. — Но только недолго. А то работы невпроворот. Я Борисычу даже флешку пока не отдаю, а то еще что-нибудь подкинет.

В «Морозко» девушки взяли кофе, молочный коктейль и десерт с фруктами.

— Ой, Полька, после такого перекуса неделю на диете сидеть придется.

— Да прям. У тебя фигурка что надо. Николаю нравится.

— Да при чем здесь Николай? — повела плечом Антонина.

— Ладно тебе. Видела я, как вы друг на друга смотрели.

— Прям, скажешь тоже.

Силиверстова с жалостью посмотрела в пустой стакан из-под коктейля и еле удержалась, чтобы трубочкой не собрать остатки вкусной пенки с его стенок.

Полине было очень легко общаться с Серовой. Получается, что, пока она жалела себя, настоящая жизнь проходила мимо.

И были в этой жизни и Антонина, которая волновалась и ждала ее около полиции, и Баграт, который вот просто так сделал за нее работу, и была Юлия Павловна Холодная… Юля, которая, оказывается, верила ей и, возможно, была еще более одинокой, раз в последний в ее жизни момент ей больше не к кому было обратиться.

«Глупо не общаться с человеком, который тебе дорог. И неважно, что случилось. Его в любой момент может не стать. Представляешь? И ничего не вернешь», — почему-то вспомнились Поле слова, которые ей когда-то очень нравились, но со временем забылись.

— Ты о чем поговорить хотела? А то обед вот-вот закончится, а Михальчук такой: «Что, работы нет?! Так я вам подкину».

— Похоже, — Тоня усмехнулась, немного подумала и решилась: — Я хотела тебе кое в чем признаться.

— Надеюсь, не в преступлении, — шутливо отозвалась Полина и испугалась: а вдруг Юлю?.. И сама себе запретила додумывать страшную мысль. Она напряглась и настороженно посмотрела на Тоню.

Серова поняла этот взгляд и виновато улыбнулась:

— Ладно, Полька. Обед заканчивается, Михальчук небось с секундомером стоит. Потом поговорим. — И первая встала из-за стола.

Перед входом в офис стоял высокий мужчина. Про женщину сказали бы: «Со следами былой красоты на лице». Он был в выцветшей камуфляжной куртке и защитного цвета брюках с потрепанными краями.

Тоня ойкнула и попыталась спрятаться у Полины за спиной, но он увидел ее и рванул навстречу:

— А, явилась — не запылилась.

Поля расставила руки, закрывая подругу:

— В чем дело? Я сейчас в полицию позвоню.

— Это мой муж, — пискнула Серова из-за Полиной спины.

— Где ночевала, потаскуха? — продолжил он наседать на супругу.

— А ну оставь ее в покое. Где надо, там и ночевала, тебя не спросила, — с вызовом произнесла Полина.

Агрессивный мужчина моментально переключил внимание и ринулся на Силиверстову. От сильного удара Полина голова резко откинулась назад, от боли потемнело в глазах, и она на минуту потеряла ориентацию. Как будто со стороны Поля видела, как Тоня бросилась на мужа, как тот ее оттолкнул, как из офиса выскочил охранник Олег.

С трудом приходя в себя, Полина неуверенно двинулась в сторону офиса. Антонина заметалась: то ли остаться с охранником, то ли бежать за Полей. В конце концов она побежала вслед за подругой.

Полина в туалете смывала тушь, которая щипала глаза и оставляла грязные разводы на щеках.

— Вот блин! Задел меня твой муженек. Ну что за свинья? Видишь, какая краснота вокруг глаза. У тебя есть чем замазать?

Силиверстова старалась говорить бодро, будто ничего не произошло, хотя болел не только глаз, но и скула.

Тоня виновато качнула головой.

— Ну как это нет? С твоей-то жизнью. У тебя всегда должен быть с собой «профессиональный набор жертвы домашнего насилия»: обезбол, лиотон, йод, пластырь, ну и эта, крем-пудра, или как она там называется. Теперь будет фингал, — продолжала Полина. — Это недели на две точно. Даже если бадягу приложить.

Тоня осторожно погладила Полю по плечу:

— Поль, у меня давно не было подруги. С тех пор как… ну да ладно, почти со студенческих пор. А тут я увидела, как ты заступилась за меня, и, ты знаешь, у меня внутри что-то перевернулось.

Полина смутилась. Говорить, что и у нее такая же ситуация, — глупо. Она продолжала смотреть на себя в зеркало, не зная, что сказать. Тоня подняла голову и хмыкнула. Зеркальная поверхность отразила двух заплаканных девиц с симметричными синяками вокруг глаз: у одной — вокруг левого, у другой — вокруг правого.

— Ладно, пошли работать. А то будет нам на орехи.

Не успели подруги дойти до своих рабочих мест, как к ним подскочила Егофкина:

— Поль, тебя Михальчук спрашивал. Злющий как черт.

Сегодня Ольга была в кофте-лапше — пик моды начала восьмидесятых. Талию пытался подчеркнуть сильно затянутый замшевый пояс с бахромой.

Полина бросилась в кабинет начальства.

— Слушай, Силиверстова, у нас во сколько обед заканчивается? — Михальчук поднес к ее носу часы. — У нас и так работников не хватает, а ты как себя ведешь? Может, ты не знаешь, что такое лояльность компании? Преданность ее делу?

— Ой, господи, Ефим Борисович, я же совсем немножечко опоздала. Ну вы же знаете, я задержусь. У нас же ненормированный график, — проговорила Поля.

— Ха-ха-ха, мне это нравится. Полчаса опоздания на работу уже у нас называется «совсем немножечко опоздала».

— Ну, раньше же так строго не было. Мы же не наглеем, — попыталась оправдаться Полина, но еще больше разозлила своего нового начальника.

— А ты до сих пор не в курсе, что теперь я ваш командир? Я быстро порядок наведу и выведу «Мего» на новый уровень. Так что заруби себе на носу: опоздание не-до-пус-ти-мо, — по слогам произнес он. — И как дела с пивной фирмой, с лицензией? Справилась уже?

— Хорошо, зарублю. Отчет по «Таволге» уже готов, я отдала секретарше печатать. По лицензированию еще пару дней нужно. Можно идти? — Полина вытянулась в струнку, всем своим видом демонстрируя служебное рвение.

Перед самыми дверьми, когда она уже взялась за ручку, Михальчук вдруг спросил ее проникновенным голосом:

— А скажи-ка мне, Силиверстова, в каких аудиторских компаниях сотрудницы в качестве украшения используют синяки под глазами?

— Ну Ефим Борисович, — протянула Поля, — я не виновата. Так получилось.

— Скажите пожалуйста, «получилось»! — добавил он немного елея в голос. И вдруг гаркнул: — Нет! Это просто не лезет ни в какие ворота!

На глазах Полины заблестели слезы.

— Сама посуди, — снизил тон Михальчук, — такой удар по имиджу компании: начальницу убили, а теперь и аудитор с фингалом ходит. Ладно, будет сырость разводить. Иди работай.

Из кабинета Михальчука Силиверстова спустилась вниз к охранникам.

— Ну что, Олег, как там Тонин муж?

— И козел же он, доложу я тебе, этот Серов Иван Васильевич. На бабу руки поднимать — последнее дело. Пришлось его проучить. Думаю, попритихнет на время, ну а там опять за свое возьмется, это точно. Не знаю, конечно, как он трезвый, но пьяный — идиот. Вот и тебе перепало, смотри, какой бланш под глазом вырисовывается.

— И ты туда же, — с досадой произнесла Полина. — Ты мне скажи лучше: как такое могло получиться, что ты не видел убийцу Холодной? Ведь он должен был пройти мимо тебя.

— Даже если и проходил кто-нибудь, у него что, на морде написано «убийца»? — с недовольством возразил Олег.

— В смысле?

— На коромысле. Вот ты, например, проходила.

— Смешно.

— Да задолбали вопросами. А вообще, в тот вечер дежурство было еще то!

Полина подалась вперед, зависнув над столом охранника. Его рабочее место состояло из двух высоких полукруглых стоек из красного дерева, поставленных так близко друг к другу, что они казались единым целым. Когда нужно было выйти из этого замкнутого пространства, одну из частей охранники просто отодвигали в сторону. Внутри этого круга стоял вертящийся стул на колесиках, который вызывал у секьюрити особый восторг.

— А что в тот вечер не так было-то? — спросила Поля, затаив дыхание.

— Да телефон трезвонил. Я аллокаю, а там молчат. Через минуту опять названивают. А у меня полуфинал! Так я их по матушке послал, только тогда угомонились. Да и то на время.

Поля представила картину: раздается звонок, Олег, не отрывая глаз от телевизора, отталкивается ногой от стойки ресепшен, докатывается на стуле до ее второй половины, на которой стоит телефонный аппарат. Снимает трубку, кричит «алло», дует в нее, пожимает плечами, кладет трубку и снова едет до телевизора. При таком раскладе любой мог проскочить незамеченным.

— А ты полиции говорил-то, что телефон звонил?

— Зачем? Они не спрашивали. Да и что тут такого? Ну звонил и звонил.

— А в какое время у тебя полуфинал был? В смысле когда звонили?

— Так в шесть начался, почитай сразу и начал телефон нервы мотать. И потом прямо перед твоим приходом еще звякал.

Полина, расстроенная, вернулась на место. Папку упустила, с блокнотом не разобралась. От охранника узнала только то, что его кто-то отвлекал телефонными звонками и, пока тот аллокал, убийца незаметно проскочил на второй этаж. Или не проскочил, а звонок с молчанием — сбой связи?

В конце рабочего дня Полине позвонила мама, и настроение, и без того плохое, было испорчено окончательно.

— Ну здравствуй, дочь, — сказала Евгения Егоровна с упреком в голосе.

Как только это у нее получается?! Едва начав говорить, она сразу заставляет окружающих чувствовать себя перед ней виноватыми.

— Здравствуй, мама.

— «Мама»! — с горечью повторила она. — Неужели ты еще помнишь, что у тебя есть мама?! По-моему, прошла неделя, а от тебя за это время не было ни одного звонка.

— Мам, я сначала ходила к врачу, и мне пришлось отложить операцию. За то время, пока я копила деньги, цены на операцию выросли.

— Разве это тебя удивляет? Меня лично нет. Раз тебе нужна операция — значит, надо было взять еще одну работу или работать сверхурочно. Ну или, на худой конец, завести себе богатого любовника. А ты уже в пять часов дома — откуда же деньги будут?!

Полина молчала.

— Но я не поняла, какая связь между переносом твоей операции и звонком матери. Мне стыдно сказать людям, что моя единственная дочь — Иван, не помнящий родства. Манкурт, — у нее дрогнул голос.

— Мам, я про тебя никогда и не забывала. Просто на работе неприятности. У нас начальницу убили.

Поля почувствовала такую тоску и безысходность, что захотелось завыть. Она, конечно, знала, чем закончится для нее такая «забывчивость», но ничего не могла с собой поделать. Ей не хотелось звонить матери, и она страшно от этого страдала. Но продлить счастье существования между звонками, когда тебя никто не унижает, не ругает, не отчитывает, не оскорбляет, было огромным искушением, которому Поля и уступила. Силиверстова надеялась, что как только мама узнает про отложенную операцию или про убийство, она перенесет свою моральную экзекуцию. Но Поля надеялась напрасно.

— Ты вечно вляпываешься во всякие неприятности, — произнесла мать с ожесточением. — Надеюсь, убийство не послужило поводом не выплачивать вам зарплату? В общем, сегодня вечером мы с отцом тебя ждем. Тогда и поговорим.

Мать сбросила вызов, а Поля поплелась к Антонине.

— Тонь, ты иди домой без меня. Ключ у тебя есть. А я вечером к родителям. Пока доберусь, приеду поздно.

— Что, отношения сложные? — с сочувствием спросила подруга, глянув на поникшие плечи Полины.

Та только обреченно махнула рукой.

После разговора с матерью Силиверстова до конца рабочего дня была выбита из колеи. Она прекрасно знала, чем закончатся посиделки с родителями. Скандалом.

Поле иногда казалось, что мать ее ненавидит. Вернее, не так. Ненависть — слишком сильное чувство. Презрение — вот что она вызывала у самого родного человека. И за то, что Поля до сих пор не замужем, и за то, что она не «выбилась в люди», и за ее маленькую зарплату, и за ее невыразительную внешность…

Сама Евгения Егоровна была женщиной видной. Тяжелую косу она искусно закрепляла на затылке, отчего голову держала слегка запрокинутой назад, поэтому казалось — и небезосновательно, — что она смотрит на окружающих сверху вниз. Всю свою жизнь она поддерживала один вес, спину держала прямо, ходила на каблуках даже дома и пользовалась заслуженным вниманием противоположного пола. И абсолютно искренне недоумевала, почему дочь удалась не в нее.

Сейчас она будет упрекать Полину, картинно заламывать руки и говорить: «Господи! И в кого ты такая уродилась?» — и коситься на мужа. А этот «в кого» будет виновато поглядывать на Полю, всем своим видом давая понять: «Потерпи, доченька, немножко осталось. Сейчас она выговорится, и ты уйдешь».

Так и получилось. Едва Поля переступила порог родительского дома, как началось:

— Бог послал мне испытание и дал дожить до того времени, когда я увижу свою дочь с синяком под глазом. Твои оправдания, будто ты наткнулась на дверь, не выдерживают никакой критики. Ты что, связалась с каким-нибудь алкоголиком?

Поля отрицательно потрясла головой, но Евгения Егоровна отмахнулась от нее, как от назойливой мухи.

— А впрочем, мне уже кажется, что я готова принять даже этот вариант, даже алкоголика рядом с тобой. Все ж мужик.

— Мама! Женя! — хором крикнули Поля с отцом.

— Евгения, наша дочь — взрослый самостоятельный человек и сама вправе решать, как ей жить и с кем, — отчеканил Силиверстов.

— Господи, — Евгения Егоровна возвела глаза к небу. — Защитничек! А в кого наша дочь такая неприспособленная, такая мямля? Не в меня же! У меня всегда был железный характер, поэтому я и добилась в жизни определенных вершин. — И она стала решительно загибать пальцы, подсчитывая свои «вершины»: — Я начала свою карьеру простым бухгалтером, а на пенсию вышла налоговым консультантом налоговой инспекции, — она загнула один палец. — Моя зарплата за время службы увеличилась в три раза, — загнула второй. — У меня прекрасная квартира, машина, дача… — Она немного помолчала. — Муж, наконец. Да, твой отец в свое время произвел фурор среди женщин нашей налоговой. Он был завидным женихом, у него была прекрасная служба и достойный оклад. А ты?! — она обличительно ткнула в дочь пальцем. — Мужика твоего увела подруга. Кстати, она мне всегда нравилась, с характером девушка, знала, чего хочет, и шла к этой цели. Надо было думать головой, прежде чем начинать дружить с такой красоткой! А у тебя что? Мужа нет, работаешь заштатным финансовым аналитиком в средненькой фирме, получаешь средненькую зарплату. И в довершение всего операцию не сделали. А начальницу убили!

— При чем тут все это, Женя? — возмутился Силиверстов. — При чем здесь наша дочь и убийство?!

— Меня удивляет твой вопрос, Георгий, — голос матери звучал надменно. Она всегда называла мужа только полным именем. — Ведь после этого фирму, где работает наша дочь, могут закрыть. И она окажется на нашей шее.

— Если так случится, значит, будет на нашей шее, пока не найдет себе новую работу, — решительно произнес Полин отец.

— Ну уж нет, я не для того горбатилась всю жизнь, чтобы на старости лет кормить тридцатилетнюю кобылу, — фыркнула мать.

— Все, хватит, не ссорьтесь, — Поля вдруг категорически не захотела больше это терпеть. — Мама, что тебе от меня нужно? Каждый раз одно и то же: ты зовешь меня только для того, чтобы отчитать. Достаточно. Я пошла. — И она неуверенно шагнула к двери.

— А ну стоять! — гаркнула Евгения Егоровна.

Полина обернулась и как-то сразу успокоилась. Она увидела, что мама кричит, но глаза растерянные. Похоже, она не понимает, что делать дальше. Еще бы! Такое непослушание. Чтобы Поля что-то смела сказать, а тут еще и огрызнуться…

— Все, мама, я пошла. Больше я не намерена все это выслушивать. Пока, папка, — обернулась она к отцу, махнув рукой.

Мать еще что-то кричала вслед, но Поля ее не слушала. Выйдя от родителей, она вдруг почувствовала такое облегчение, что засмеялась. Папу только было жалко — и зачем он все это терпит? «А может, ему это нравится?» — неожиданно подумала Поля.

Встряхнув головой, она вышла на улицу. «В конце концов, сами разберутся. Это их жизнь».

И, вдохнув морозный ноябрьский воздух полной грудью, отправилась домой.