Антонина смотрела в окно, прислонившись лбом к холодному стеклу. С тех пор, как она увидела свою заклятую подругу — такую успешную, богатую, — чувства сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе: обида, отчаяние, беспомощность, злость… И из этих чувств поднималось новое, неизведанное — ненависть. Удивительно, но раньше ей было не до ненависти — слишком много бед на нее тогда навалилось.

Она вспомнила, как сидела в каком-то подъезде на грязном полу в порезанной куртке и выла от безысходности.

Серова отошла от окна, села за стол, с силой сжала край скатерти и потянула ее на себя. Чашка с остатками остывшего чая доехала до края стола и рухнула на пол, разлетевшись на мелкие осколки, следом упала и раскололась на две неравные части сахарница, у вазы из толстого стекла отскочило донышко и острым краем ударило Антонину в ногу. Боли она не почувствовала, но вид крови, как ни странно, успокоил ее.

Она смотрела на темно-вишневую струйку и представляла, как точно такая же течет из груди Лякишевой, из кото-рой торчит огромный, просто гигантский нож.

Антонина еще некоторое время посидела, наслаждаясь представленной картиной, потом тяжело встала, переступила через осколки и, внезапно приняв решение, пошла одеваться.

Норковый полушубок, оставшийся от ее прошлой жизни, висел в шкафу между рыбацким костюмом мужа и Тониной секонд-хендовской курткой. Серова провела рукой по серебристому меху и потянулась к вешалке, но внезапно передумала, накинула на себя старую теплую куртку и, немного подумав, сунула в карман нож.

На улице было ветрено, шел холодный дождь, который то и дело переходил в мокрый снег. Она решила пойти пешком: на такси не было денег, на автобусе ехать мучительно — свет, люди… Тоня специально не стала надевать капюшон, с каким-то мазохистским восторгом подставляя лицо хлестким ледяным брызгам: «Буря! Пусть сильнее грянет буря».

Когда она добралась до нужного места, ей казалось, что она промерзла до костей и даже кровь стала двигаться медленнее. Серова опустила окоченевшую руку в карман, нащупала рукоятку ножа, но сразу сжать ее не получилось — пришлось греть руку под мышкой. И тотчас же кисть заломило, кожа стала гореть, в нее, казалось, впились тысячи колючек, но подвижность вернулась.

Она стояла около высотного дома с отделкой под мрамор (а может, и не «под», а это самый что ни на есть настоящий мрамор), с панорамными окнами и большими балконами со стеклянными ограждениями.

— Да, в неплохом домике живет гадина, — пробормотала Антонина.

Через стекло подъездной двери был виден большой светлый холл и огромная монстера рядом с ресепшеном для консьержа.

Отогретой рукой Тоня сжала в кармане нож, и в этот же момент рядом с подъездом остановилось такси. Из него выскочил высокий и очень худой мужчина. Он открыл заднюю дверь, и оттуда почти вывалилась Лякишева в глубоко декольтированном платье с бутылкой шампанского в руке. Мужчина подхватил ее за талию, они засмеялись и, пошатываясь, пошли к дому.

Около подъезда Лякишева остановилась и посмотрела на Тоню. Их взгляды встретились, на Зоином лице отразился процесс мучительных раздумий, она подслеповато сощурилась и пальцем оттянула к виску уголок глаза.

«Ну же, давай узнавай. Бойся меня, сука», — мысленно приказывала ей Серова.

Но Лякишева не узнала. Кавалер нетерпеливо потянул ее за талию, и, поддерживая друг друга, они вошли в подъезд.