Полина закрыла за собой дверь в квартиру и устало опустилась на стул. Казалось, что смерть Юлии — самое ужасное, что может произойти. Но нет, все гораздо хуже. Хуже всего были слова Юлии «Верю в вас и обнимаю».

Несколько лет назад Полина решила, что больше никого к себе не подпустит. Никого. И никогда. Соседям кивала головой — и достаточно, с коллегами пила чай-кофе — уже немало, продавцам улыбалась — просто верх коммуникабельности.

На себя махнула рукой: зачем следить за собой, зачем все это, если в ее жизни больше ничего хорошего не случится? Ну и пусть, зато без иллюзий. Из своей раковины смотрела на Холодную, такую уверенную, красивую, умную, стильную…

Она видела, что Юлия на нее не обращает внимания, скорее всего, даже имени ее не знает, и с каким-то восторгом мазохиста принимала эту свою незаметность. Оказывается, Холодная ее замечала. И это Юля была беззащитной. И, скорее всего, одинокой, раз у нее в самый страшный момент жизни не к кому было обратиться, кроме Полины. И Холодная в нее верила. А это значит, что Полина не может ее подвести.

Силиверстова резко встала и пошла за туфлями — ей просто необходима была их поддержка.

— Какая я эгоистка, — прошептала она, прижав туфли к себе. — Если бы я не была такой равнодушной, может, все сложилось бы по-другому. Может, я могла бы Юле помочь, спасти ее. А теперь вот письмо зашифрованное пришло. И мне надо в нем разобраться. Обязательно разобраться.

Туфли были холодны и Полине не сочувствовали.

— Все с вами ясно. Я снова должна играть по вашим правилам: собраться, прилично одеться — никаких халатов — и работать.

Силиверстова вздохнула, заварила чай, распечатала загадочное письмо и села думать. Только бы понять, о каком отчете говорит Юля. Возможно, потом станет понятно, кому нужно отдать результаты проверки и как в этом поможет стикер.

Зазвонил телефон. Полина вздрогнула и машинально посмотрела на часы. Но время было детское — всего девять. И она сняла трубку.

— Поль, я сегодня переночую дома. Мой заступил на сутки, так что разбор полетов на тему «ты где вчера ночевала, потаскуха?» временно откладывается. Я отдохну, приду в се- бя и через денек воспользуюсь твоим предложением.

— Каким? — растерянно спросила Поля.

— Ну, пожить у тебя, — напомнила ей Тоня. — Или ты передумала?

Поля досадливо поморщилась. Твою ж дивизию!

— Все в силе, я же одна живу, мне будет только веселее, — проговорила она неуверенно.

Уснула она опять только под утро, и нет бы во время бессонницы думать, как найти треклятый отчет в стиле «Этюда в бордовых тонах», а она ворочалась и ругала себя за то, что предложила малознакомому человеку жить под одной крышей. Пусть даже временно. Она привыкла быть одна, ложиться, когда вздумается, смотреть телевизор, если хочется, и молчать — в крайнем случае, можно поговорить с туфлями.

Но ладно, что сделано, то сделано.

И Поля переключила свои мысли на одну деталь, которая не давала ей покоя: зачем Юлия в сообщении указала время?

Может, это ее фирменный стиль? Ну, как некоторые в конце письма пишут: «С уважением, имя, фамилия», а у Юли — время отправки?

…Утром будильник звонил и звонил. Полина вялой рукой пыталась его найти, чтобы выключить раздражающий звук, но оказалось, что это звонит телефон.

— Полинка, привет.

— Кать? Что так рано? Случилось что?

— Случилось, — со слезами в голосе ответила Холмогорова-младшая.

Полина не испугалась: все переживания Катерины касались исключительно любовных страданий. И неудивительно. Она была хороша: тоненькая, высокая, с мальчишечьей стрижкой. Выступающие ключицы у основания длинной шеи, маленькие ушки, огромные невинные глаза. Полине она напоминала актрису Одри Хепберн. Такая же трогательная и прекрасная. Мужчины не могли пройти мимо нее равнодушно.

— Мне кажется, что Мурат ко мне охладел. Он в последнее время стал очень задумчивым. Раньше он мне звонил постоянно, а сейчас — в лучшем случае раза три в день.

— А кто у нас Мурат? — спросила Полина.

— Ну ты что, Полька, как можно быть такой невнимательной! Я же тебе в прошлый раз говорила, что Мурат — мой бойфренд.

— Мне кажется, что в прошлый раз было какое-то другое имя. Не помню какое, но точно не восточное, — пробормотала Поля.

Холмогорова замолчала. Полина подумала, что их разъединили, и пару раз дунула в мембрану.

— А… — как ни в чем не бывало протянула Катерина, — точно, в прошлом месяце был не Мурат. В прошлом месяце был Ромка. Точно Ромка. Но это все было несерьезно. А Мурик — последняя любовь и на всю оставшуюся жизнь.

— Ну, если «последняя и на всю оставшуюся жизнь», тог- да конечно, — усмехнулась Поля.

Катерина на ее смешки не обратила никакого внимания:

— У меня к тебе малюсенькая просьба. Только пообещай, что выполнишь.

— Ну как я тебе пообещаю, если не знаю, о чем ты просишь? — Полина еле сдержала зевок. — Сначала скажи, что ты хочешь.

— Пообещай, пообещай! Пожалуйста, Полечка, миленькая- премиленькая! Это вопрос жизни и смерти! А для тебя это сущий пустяк.

— Ну хорошо, сделаю. Только говори быстрей, а то мне пора собираться.

— Ты золотко серебряное! Слушай внимательно. Ко мне сегодня вечером придет Мурик. Так вот, ты должна будешь позвонить мне по телефону и сделать вид, что ты мой ухажер.

— Что за бред, Кать? Как я такой вид сделаю?

— Ой, да все очень просто. Ты звонишь и болтаешь со мной, а я делаю вид, что мне звонит навязчивый поклонник. Это для того, чтобы Муратик заревновал меня, понимаешь?

— Между прочим, будет хорошо слышно, что голос в трубке женский, — привела Поля, как ей казалось, серьезный аргумент.

Катерина уже поняла, что у нее получилось уговорить Полину, поэтому пренебрежительно хмыкнула:

— Ну, скажи несколько слов басом. Делов-то.

— Ладно, договорились, — со вздохом согласилась Силиверстова. — Когда звонить?

— Спасибо, спасибо тебе. Любименькая-прелюбименькая. Миленькая-премиленькая. Я тебе звякну и скажу, что он пришел. Тогда и наберешь меня.

Полина сбросила вызов и сказала сама себе:

— Мямля. Права мама. Похоже, слово «нет» в моем лексиконе отсутствует.