Полина начала говорить, сначала медленно, с паузами, с трудом подбирая слова, а потом воспоминания начали ускоряться, наскакивать друг на друга, и ее речь стала быстрой, эмоциональной, порывистой.

Она говорила, говорила и говорила. Антонина молчала, не вставляла слов сочувствия, никого не ругала, но выражение ее глаз, наклон головы, нервное покусывание губ говорили больше всяких слов.

— Вокруг меня всегда вились парни. Можешь себе представить? Это так странно: ну как может нравиться круглое лицо и курносый нос, к тому же в веснушках? Мама говорила, что мой нос засижен мухами, — начала свой рассказ Поля.

Вот как после таких маминых слов она могла относиться к своей внешности серьезно? Она не верила записочкам с объяснениями в любви и в приглашения на свидания — ну нельзя влюбиться в нее, когда рядом такие красавицы. У них в классе все девчонки были как на подбор: длинноногие, пухлогубые и никаких тебе конопатостей.

После школы Полина поступила в финансово-экономический институт. И там встретила Вовку Одинцова. Хотя нет, тогда он еще не был ее Вовкой, им он стал перед Новым годом, когда принес в дом Силиверстовых елку, протянул ее Евгении Егоровне и та засмеялась грудным смехом.

Одинцов не был красивым в классическом понимании: длинное, немного асимметричное лицо, тонкие губы, глубоко посаженные печальные глаза и светлые волосы, стянутые в хвост. Но в нем была какая-то тайна, какой-то надрыв. И он нуждался в Полине. С ним она чувствовала себя сильной, она все могла.

Поля помогала Владимиру делать контрольные работы, писать рефераты, курсовые — одним словом, пыталась стать для него незаменимой.

— Ты не должна терять голову и растворяться в мужчине, — напутствовала Полину мама. — Нельзя показывать, что ты влюблена. А ты ведешь себя как щенок. Заглядываешь ему в глаза, бросаешься выполнять любое его желание. Достоинство, достоинство и еще раз достоинство. Если хочешь его удержать. Хотя я, конечно, сомневаюсь, что получится, — и мама окинула ее сочувствующим взглядом.

В отличие от дочери Евгения Егоровна знала себе цену. Она фанатично следила за собой. Для продления молодости использовала весь арсенал доступных средств: вводила себе под кожу гиалуроновую кислоту с аминокислотами, гиалуроновую кислоту без аминокислот, делала плазмалифтинг, блефаропластику и мезотерапию… В результате Евгения Егоровна выглядела молодо, стильно и недоступно. Мужчины перед ней столбенели, как морщины под воздействием ботокса.

Но вопреки маминым сомнениям отношения Полины и Владимира продолжались.

На втором курсе института к ним в группу пришла новенькая, Элеонора Воронцова. Она вошла в аудиторию, быстро оглядела студентов и подсела к Полине.

— Привет. Я Леля. Буду учиться с вами. Отец вышел в отставку, и мы получили хату в Подмосковье.

— Здорово! Я Полина, — Поля отложила в сторону учебник. — А это Владимир, — с гордостью представила она Одинцова.

Тот едва глянул на новенькую, буркнул свою фамилию и снова уткнулся в планшет.

У Элеоноры, кроме шикарного имени, было смуглое лицо, блестящие черные волосы и раскосые карие глаза. Вдобавок она была высокой и узкобедрой — недостижимая Полинина мечта.

Воронцова была в мужской рубашке навыпуск, в брюках выше щиколотки и ботинках на плоской подошве. У нее был большой размер ноги, и она твердо стояла на земле как в прямом, так и в переносном смысле. При разговоре она насмешливо щурила глаза и слегка подергивала верхней

губой.

Они были такими разными, все трое. Может, по принципу притягивающихся противоположностей они и подружились. Их троица практически не расставалась: на парах сидели

вместе, в читальном зале вместе, к семинарам и коллоквиумам готовились тоже вместе. Их даже стали называть «два плюс один».

Полина думала, что «плюс один» — это Лелька. Но оказалось, что она, Поля.

Она до сих пор не могла понять, как не увидела того, что у Лельки и Одинцова начался роман. Как такое могло произойти?! Ведь должны же были быть между ними взгляды, прикосновения? А их не было. Или были? А она просто не хотела замечать? Полине было так хорошо в ее мире, в котором царили любовь, дружба, теплота…

Очнулась Силиверстова только тогда, когда они, ее самые близкие и любимые люди, «два плюс», виновато пряча глаза, сообщили, что подали заявление в ЗАГС.

— Как заявление… какое заявление… какой ЗАГС? — повторяла Поля как заведенная.

— Да возьми же себя в руки, Силиверстова, что ты как ню-ня! Ну сказали же тебе, что мы с Вовчиком женимся. Ты что, не знала, что у нас любовь? — и Лелька дернула губой.

Полина с трудом качнула головой — «с Вовчиком!».

— Ой, ну только не свисти. Вся группа знала, а ты нет! Ты знала, просто засунула голову в песок. Ты просто делала вид, что ничего не происходит. Просто чтобы не выяснять отношений. Создала себе идеальный мирок — и живешь в нем. Тебе в кайф было думать, что Вовчик тебя любит. А все остальное ты вычеркивала: что мне неприятно, то не замечаю! Думала, что все обойдется. А не обошлось, Силиверстова, не обошлось.

— Я не знала, — Поля снова качнула головой. — Не знала.

На следующий день она взяла академический отпуск и уехала к бывшей однокласснице Татьяне Холмогоровой. Та вышла замуж и вместе с мужем в Калуге открыла охранную фирму «Цербер». Полина устроилась к ним работать диспетчером. Сидела на телефоне, принимала звонки, отправляла на вызовы машины.

Холмогорова недавно родила двойню и была с головой погружена в детский мир. Она была занята постоянными подсчетами: сколько граммов смеси съел Пашка и сколько Сашка, когда можно вводить в их рацион морковь, а когда ябло-ко и почему у одного близнеца на прикорм пучит животик, а у второго нет. Она забегала в «Цербер» в растянутой майке, рассеянно подписывала документы и через минуту убегала, счастливо поблескивая глазами. У Полины не было ни минутки свободного времени. Поэтому об Одинцове она не думала. Почти. И это было ее, Полиным, счастьем.

Наконец боль притупилась, Силиверстова уже без слез могла вспоминать о предательстве и засобиралась домой.

— Полька, бли-и-ин, как ты не вовремя, — одной рукой Татьяна помешивала суп, другой засыпала макароны в кипящую воду, а ногой качала коляску с близнецами. — Может, останешься? Мне без тебя труба.

— Нет, Танюша, поеду. Академка закончилась, нужно в институте восстанавливаться.

— Тогда пообещай присмотреть за Катькой. Всю кровь у меня выпила. А как бросишь-то? Сестра же.

Катерина Холмогорова была той еще штучкой! Сколько Полина себя помнила, у нее всегда были романы, каждый из которых «последний и на всю оставшуюся жизнь». Одни отношения заканчивались — другие начинались. Катя расходилась, сходилась, влюблялась, ссорилась… и втягивала в свои дела Таню: звонила, просила помочь, спрашивала совета.

— Танечка, сестричка! — со слезами в голосе кричала в телефон Катерина. — Я влюбилась, ну вот просто насмерть. Клянусь тебе, это в последний-препоследний разочек. Скинь мне денежек, а то в моей квартире сидит Андрей (имя каждый раз меняется). Уж я ему объясняла, что больше его не люблю, уж как я его просила съехать с квартиры! А он уперся рогом — и ни с места. Говорит, я хату за год проплатил, вот и буду в ней жить. А ты, то есть я, уходи куда хочешь! А куда мне уходить-то? Ведь у моего нового, у Сережки (имя каждый раз меняется), дома жена-злыдня. А где нам жить, если мы любим друг друга? Это любовь на всю оставшуюся жизнь. Дай денег, сними нам квартиру…

И Таня выслушивала, утешала, снимала, платила…

— Ты меня так обяжешь, Полька. Пусть она тебе звонит, а не мне. У меня мелкие на руках, бизнес… А Катьке же все равно, когда названивать — хоть ночью. А если трубку не снять, она маму начнет грузить своими проблемами. Ты чужой человек, не будет же она тебя все время дергать. Тебе нужно только выслушать ее, посоветовать чего-нибудь. А деньги я Катьке как высылала, так и буду высылать.

Поля вернулась домой и устроилась в «Мего». Работу свою она любила, жизнью была довольна. А то, что у нее не было ни подруг, ни любви, — у многих так, и ничего, живут.

Она знала, что Лелька вышла замуж за Одинцова и осела дома, с головой погрузившись в бытовые хлопоты. Было странно, что она не работала, — ну, на Полин взгляд странно: детей-то у них не было.

Полина старалась не задумываться, любит она еще Владимира или нет. И что она будет делать, когда Лелька его бросит: в том, что это случится, Поля была убеждена, ведь та даже фамилию не сменила, осталась Воронцовой. И опекать Вовку Элеонора не будет, а опекать его нужно — он такой неприспособленный, такой беспомощный!

Иногда Поля представляла, как Вовка на коленях просит прощения, говорит, что Полина — единственная женщина, которую он любит. А Лелька его, допустим, приворожила. Полина не сразу, конечно, но прощает, они едут в свадебное путешествие в Египет или в Турцию, а Лелька кусает локти.

А потом Поля вспоминала хищное подергивание губой и слова: «Думала, что все обойдется. А не обошлось, Силиверстова, не обошлось», — и пощада отменялась.

…Полина закончила рассказ. Вздохнула и подвела итог:

— А знаешь, что самое страшное? Ложь. Хуже ее нет ничего. Даже измена… Вернее, не так. Если бы они мне сказали сразу: мол, Поль, прости, мы влюбились. А то ходили, целовались по углам, а мне в глаза улыбались.

— А тебе легче было бы, если бы сразу сказали?

— Может, и не легче. Но честнее. И вообще, если бы люди знали, что перед тем, как сделать подлость, придется человеку сказать правду в лицо, может, и остановились бы вовремя. Наверное, из-за этой лжи я их до сих пор и не простила.

— Ну, не простила и не простила. Тебя это напрягает, что ли? — задумчиво проговорила Тоня.

— Ты слышала что-нибудь о психосоматике? — без перехода поинтересовалась Силиверстова.

— Кто ж о ней не слышал?

— А правда, что непрощенные обиды могут провоцировать онкологию?

— Ну, это все сомнительно, но такая версия существует.

— У меня щитовидка, доктор сказал, что там целый кон-гло-ме-рат узлов. Пока они доброкачественные, но могут переродиться. А ты говоришь «не простила и не простила». У меня два пути: операция или научиться прощать.

— Ой, Полька, еще не хватало заболеть из-за ерунды, сколько времени-то прошло. Уже давно пора на все забить, — махнула рукой Серова.

— Из-за ерунды? — удивилась Полина. Как же так, она же полночи рассказывала о том, как ее предали, как она страдала, как взяла академку и уехала в Калугу. Это ерунда?

— Конечно. Подумаешь, она любила его, а он — Родину. Да у каждой второй в загашнике такая история имеется, — пожала плечами Серова.

— Да, но не у каждой второй парень уходит к лучшей подруге.

— Брось, Полька. И мужья уходят, и подруги предают. Так что завязывай страдать.

Антонина говорила банальные вещи, но именно эта банальность Полину вдруг успокоила. Тем более сейчас у нее была настоящая причина для переживаний, а не эта заплесневелая история. Ну надо же, как она подумала — «заплесневелая».

И только когда Тоня начала откровенно зевать, Полина решилась рассказать ей об убийстве Юлии Холодной. Она бы и не рассказывала, но завтра на работе, вернее уже сегодня, коллеги будут знать о преступлении и о том, что именно Полина обнаружила убитую. Как тогда объяснить Серовой, почему она промолчала?! Будет неудобно.

Тоня сначала не поняла, о чем Полина говорит. Но постепенно до нее начало доходить, что Поля рассказывает страшную правду: про лужу крови и про разметавшиеся по полу волосы.

После этого их собственные жалобы на жизнь показались такими ничтожными, что стало стыдно. Муж бьет, любимый бросил, подруга предала… какая ерунда.

Силиверстова закончила рассказывать, оперлась о стол, тяжело поднялась и, ссутулившись, пошла в спальню.