«Временные железнодорожные каторжные команды» созданы были Высочайше утвержденным 24 февраля 1891 года положением комитета министров, вследствие засвидетельствованной министром путей сообщения необходимости «привлечь к постройке Сибирской железной дороги ссыльнокаторжный обязательный труд». Необходимость эта вызывалась потребностью в значительном количестве железнодорожных рабочих, отсутствием которых страдала Восточная Сибирь и особенно Уссурийский край, малозаселенный, малолюдный и едва только начинающий колонизироваться. Но, кроме установления постоянного кадра испытанных железнодорожных рабочих, учреждение «железнодорожной каторги», как это видно из официального приказа по каторге[157], преследовало еще и другую цель: — «испытать и проверить на большом опыте возможность полезно-производительного употребления труда преступников, что теоретически решалось до последнего времени отрицательно, — а также возможность организации такой системы наказания тяжким и принудительным трудом, т. е. каторжными работами, при которой преступники, оставаясь в полном подчинении основным тюремным порядкам, могли бы воспользоваться, однако же, некоторыми, не ослабляющими дисциплины льготами, в такой мере, какая окажется потребной для придания их труду возможно большей производительности и полезности для государства».
Таковы — основная цель и мотивы учреждения этого института.
Упомянутым положением комитета министров предоставлялось, между прочим, приамурскому генерал-губернатору (ныне покойному барону Корфу):
1) привлечь к сооружению Уссурийской железной дороги ссыльнокаторжных в возможном числе, по его усмотрению, и, по непосредственному соглашению с министерством путей сообщения, установить размер их заработной платы;
2) из зарабатываемых ссыльнокаторжными сумм отчислять в пользу арестантов законную десятую часть из вырученной их обязательными работами платы, а также, по его усмотрению, дополнительное вознаграждение в случае производства ими сверхурочных работ.
To же «положение» предоставляло генерал-губернатору «обратить особенное внимание» на необходимость предупреждения возможных неблагоприятных последствий чрезмерной скученности ссыльнокаторжных при оставлении их в течении зимних месяцев на местах производства работ и с этой целью распределять назначенных на строительные работы ссыльнокаторжных на время зимнего перерыва работ между проектированными на местах помещениями, если бы таковые оказались пригодными для зимовки в них, и препровождать остальных арестантов на Сахалин или в другие ближайшие каторжные тюрьмы и места заключения. Заметим здесь кстати, что последнее, как оказалось в действительности, вряд ли могло бы быть осуществимым, в случае если бы на местах работ оказалось неудобным разместить всех арестантов на зимовье, так как навигация на Сахалине прекращалась значительно раньше прекращения работ, а разместить их в «ближайших каторжных тюрьмах и местах заключения» явилось бы делом еще менее выполнимым и осуществимым в виду того, что ближайшая каторжная тюрьма отстоит на несколько тысяч верст от места работ (именно на Каре), а во всем Уссурийском крае есть только одно место заключения, — деревянная, ветхая тюрьма во Владивостоке, помещающаяся в наемном здании, да и та постоянно переполнена своими, местными преступниками.
С целью поощрения ссыльнокаторжных, генерал-губернатору предоставлялось, далее, тем из них, находящихся на железнодорожных работах, которые будут отличаться усердием и безукоризненным поведением, срок наказания сокращать путем зачета одного года за полтора, причем условия и порядок применения этой меры должны были определяться его же усмотрением.
На основании упомянутого положения комитета министров, бар. Корф, приказом от 1-го марта того же года, назначил начальником «железнодорожных каторжных команд» инспектора по тюремной части, присвоив ему права и власть начальника о. Сахалина, утвердил штаты «временного управления железнодорожными командами», направил во Владивосток предназначенную к высылке на Сахалин (пароходом «Добровольного Флота») 10-го марта того же года из Одессы партию ссыльнокаторжных в 600 душ, — и, таким образом, ядро железнодорожной каторги было заложено.
По сделанному на месте предварительному расчету, положенному в основание железнодорожной каторги, средний состав ссыльнокаторжных, который должен был быть привлечен к участию в сооружении Уссурийской железной дороги, — не должен был превышать 1.400 человек, причем предполагалось, начав с упомянутых выше 600 человек, ежегодно увеличивать количество арестантов, пока оно не достигнет предположенной нормы. Эти предположения встретили, однако же, затруднение на практике, в силу недостатка рабочих рук, и уже при приступе к работам (6 мая 1891 г.), бывший тогда начальником работ по сооружению Уссурийской железной дороги инж. Урсати возбудил ходатайство пред бар. Корфом присоединении к ссыльнокаторжным вольнонаемных поселенцев с тем, чтобы эти последние, смотря по надобности и удобствам, или работали за счет «временного управления» каторжными командами, или же отдавались в наем отдельным подрядчикам организованными артелями. Покойный генерал-губернатор уважил это ходатайство и разрешил начальнику «временного управления каторжными командами» законтрактовывать на о. Сахалине ссыльнопоселенцев, но с тем, чтобы, в случае отдачи их артелями отдельным подрядчикам, на «временном управлении» все же лежало наблюдение за их поведением и попечение об уплате им жалованья.
Таким образом, было положено основание и учреждению «поселенческих команд» в крае[158].
Центральное управление каторжными и поселенческими командами сосредоточивалось в руках одного и того же инспектора, резиденцией которого был лагерь «Новоселье».
Лагерь этот был расположен в тайге у самого полотна предположенной линии железной дороги. Место здесь глухое и болотистое, почему для лагеря, который должен был служить центральным административным и хозяйственным пунктом временной железнодорожной каторги, и постарались выбрать, по возможности, возвышенное место. Для распланировки предстоящего поселения, выкорчевки пней, устройства «времянки» и всех необходимых сооружений и приспособлений для жилья, помещения каторги, мастерских, инвентаря и т. п., предшествовавшей зимой откомандирована была сюда с Красного мыса[159] одна поселенческая команда в количестве нескольких сот человек, которая в течении продолжительной и суровой зимы, при самых неблагоприятных условиях, создала здесь, в глухой, непроходимой и неприступной тайге, очень уютный уголок. Право, не предупрежденный и не предубежденный посетитель мог бы принять, по внешнему виду, этот лагерь за обширную мызу какого-нибудь зажиточного немца-колониста!
По фасаду полотна железной дороги, на небольшом расстоянии от глубокой семисаженной выемки, тянется ровная линия чистеньких деревянных одноэтажных зданий, просторно расположившихся друг против друга. Здесь находится небольшая часовня (у самой околицы), огромный склад материалов и пищевых запасов, небольшая лавчонка, временно устроенная одним большим торговым домом из Владивостока, канцелярия каторги, помещение для некоторых служащих и общая столовая. Линия этих зданий окаймляется с противоположной стороны неширокой лентой чудесной рощицы из вековых деревьев. Роща эта расчищена, приведена в порядок, кое-где засажена цветами занята клумбами, цветниками. Солнце так ярко здесь светит, цветы, клумбы придают всему такой симпатичный и уютный вид, что как-то не верится, что всего несколько месяцев назад здесь было логовище царя местных лесов — тигра, а ныне — одно из самых мрачных, печальных и суровых мест, откуда есть только один выход — в могилу.
Параллельно роще, на небольшом от неё расстоянии, вытянулись в одну линию постройки попроще. Здесь находится устроенная администрацией каторжных команд мельница, приводимая в движение локомобилем, далее — обширные хлебопекарни, кузницы, мастерские, погреба и, наконец, несколько в стороне от них, небольшой бревенчатый каземат-карцер. Линия этих зданий заканчивается рядом длинных бараков, — помещений для ссыльнокаторжных. Они наполовину углублены в землю, покрыты снаружи землей и глиной и не имеют окон, за исключением немногих отверстий, проделанных в крыше, откуда проникает внутрь свет и свежий воздух через жестяные трубы. Позади всех этих зданий начинается уже тайга. Линия их замыкается с одной стороны (у бараков) обширным скотным двором, с другой (близ мельницы) — зданием больницы. Невдалеке от неё, но совсем на отшибе, уединенно стоит одинокий дом — дача, с балконом, верандой и вышкой, — жилище врача.
По другую сторону выемки из зелени и деревьев, покрывающих всю площадь вплоть до видимого горизонта, кокетливо выглядывает ярко-красная (кирпичного цвета) крыша какого-то странного, огромного, высокого здания с башенками, колоннами, вышкой, балконами, высоко вздымающимися над окрестной тайгой. Позади этого здания, напоминающего собой издали замок средневековых рыцарей, виднеется обширный двор с бесчисленными постройками, пристройками и надстройками, окаймляемый роскошнейшим естественным парком — дремучей тайгой, тянущейся далее на многие десятки верст, вплоть до китайской границы. То не замок владетельного принца, как это подсказывает воображение, а жилище нынешнего царя местных лесов — «господина инспектора».
Меня потянуло прежде всего туда, к баракам ссыльнокаторжных. Приблизившись к ним, я увидел у входных дверей группы каторжных, в «котах» на босую ногу, серых арестантских халатах и таких же фуражках без козырьков. При виде незнакомого лица они с любопытством повернулись ко мне. Боже! какие изможденные лица, впалые груди, печальные взоры. Мое первоначальное желание вступить с ними в беседу испарилось во мгновение ока. В необыкновенном смущении я постарался скорее уйти далее от этих вечных невольников, опустив глаза и будучи не в силах смотреть на них. Таково было первое впечатление при непосредственном столкновении с этими несчастными.
...Ночь на каторге длится недолго. В половине пятого утра уже все на местах. Еще не успеет забрезжить слабый утренний свет, как по лагерю уже начинают сновать в разные стороны серые тени конвойных, кое-где освещающих себе дорогу тусклым светом керосиновых фонарей, мерцающих в предутреннем мраке. Звякнул призывный колокол, резко нарушая господствующую вокруг мертвую тишину, и из бараков, как шмели, выползают каторжники. Раздается резкая, повелительная команда надзирателя; каторжники бесшумно выстраиваются «на поверку» и после негромкой, торопливой переклички, вся команда «в ногу» снимается с места и, окруженная вооруженным патрулем, направляется к месту работ, находящихся тут же у лагеря.
Медленно, точно нехотя, поодиночке спускаются каторжники в глубокую, семисаженную выемку по крутой деревянной лестнице и пропадают в глубине её. Еще совершенно темно. Восток чуть-чуть начинает румяниться и золотиться от лучей где-то там, за тайгой, восходящего солнца, от чего все предметы вокруг принимают какой-то странный, фантастический вид. На минуту серые тени каторжников совсем исчезают из вида. Приглядевшись внимательнее, можно увидеть на дне выемки копошащуюся серую массу.
Начинает светать. Окружающие предметы принимают уже более определенную форму, очертания их становятся мало-помалу менее расплывчатыми и более резкими и рельефными. Можно уже хорошо разглядеть волнистое, взбугренное, точно вспаханное гигантским плугом глинистое дно выемки, по которой в разных местах с лопатами, заступами, кайлами и ломами снуют, то поодиночке, то группами фигуры «несчастненьких». По самому дну выемки проложены рельсы переносной железной дороги (системы Декавилля), идущие вплоть до выхода из выемки, за которой сейчас же начинается насыпь. Благодаря естественному уклону по направлению к насыпи, быстро катятся туда вагонетки, сопровождаемые обыкновенно одним каторжником, стоящим на задней площадке. На его обязанности лежит опорожнять вагонетки от груза, что достигается путем простого переворачивания висящей на ней тачки. Сопровождают вагонетки обыкновенно кандальные каторжники, т. е. такие, которые выходят закованными в кандалы (ножные; ручные кандалы на время работ снимаются) даже на работы: это — или пойманные в бегах, или каторжники, совершившие какие-нибудь другие преступления и проступки, или же поселенцы, обращенные «во временные заводские работы» за какие-нибудь провинности. Тяжелое впечатление производят их суровые, бритые лица и головы[160]. Остальные каторжники свободны от кандалов.
Вся площадь работ оцеплена конвоем, зорко следящим с высоты откоса за каждым движением каторжников. Патруль, часовые и конвойные находятся наверху, у самого края «бровки» откоса. Охрана производится вооруженными солдатами, каждому из которых вверяется по десятку каторжников под личную его ответственность. Он сам расставляет их на работы и следит только за своим десятком; до остальных ему дела нет.
Работа производится каторжниками поурочно. «С целью приохотить их к труду и поощрить их усердие к работе», на первое время были назначены следующие нормы урочных работ: в обыкновенном грунте (т. е. мягком, без примеси глины и камней) — 0,25 куб. саж. в день для одного человека, в каменистом грунте — 0,165 куб. саж. и в скалистом — 0,11 куб. саж., считая в том числе и отвоз грунта на 100 сажен. Это — работы обязательные, за которые вознаграждения каторжникам никакого не полагается. За все же работы сверхурочные установлена была такая плата в пользу каторжных: за одну куб. саж. (выемки или насыпи) в грунте первой категории — 1 р., второй категории — 1 р. 50 к. и третьей — 2 р. 50 к.
Последующий опыт указал, однако же, что каторжники, в огромном большинстве случаев, не вырабатывали даже своих уроков. Сказалась в этой малоуспешности самая обязательность и принудительность работы, влияло ли здесь то, что контингент рабочих не соответствовал по самому своему составу условиям, которые должны быть предъявляемы к железнодорожным рабочим, отражались ли на этом какие-нибудь посторонние влияния, — мы судить не можем, за отсутствием данных.
Спустя два года (т. е. уже в 1893 г.), прежде установленный порядок вознаграждения каторжных был отменен, и в изменение его установлен был следующий: определение урока предоставлено было техническим надзирателям, выдающим за каждый выполненный урок урочную марку; сверхурочная работа определена была в размере 0,20 куб. саж., за что выдается сверхурочная (красная) марка. За невыполненный урок вознаграждения не полагается, и перенесение работ с одного дня на другой ни по урочной, ни по сверхурочной работе (что допускалось прежними правилами) — не дозволяется. При этом постановлено было, между прочим, следующее правило: «сверхурочная работа менее 0,20 куб. саж. не вознаграждается вовсе, а более 0,20 куб. саж. — не поощряется». Марки предположено было разменивать два раза в месяц, причем за урочную марку установлено было вознаграждение в размере 5 коп., а за сверхурочную — в размере 10 коп.
Управление каторгой взяло на себя устройство земляных работ с 238-й по 328-ю версту строящейся Уссурийской железной дороги, и на всем этом расстоянии, в различных пунктах, расположены были каторжные и поселенческие команды. Отдельные команды обыкновенно не имели определенного, раз навсегда установленного количества человек, а формировались по мере надобности, с окончанием данной им работы: в 1891 г., например, было десять каторжных и шестнадцать поселенческих команд, а во время моего пребывания в «Новоселье» — всего лишь пять каторжных команд и шесть поселенческих. Последние работали не в самом «Новоселье», а к северу от него, верстах в девяти-десяти и далее, почти вплоть до озера Ханко. На другое или третье утро по прибытии в «Новоселье» я отправился в одну из ближайших поселенческих команд.
Поселенческую команду, числом около ста человек, я застал во время работы: заканчивалась небольшая насыпь и отделка пути.
Что меня прежде всего поразило, это — полное отсутствие военного караула или какого-нибудь другого конвоя. Поселенцы были совершенно свободны и по наружному виду их можно было бы принять совсем за «вольных» рабочих, если бы не этот землистый, «сахалинский» цвет их лица, являющийся специфическим последствием долговременного тюремного заключения и следующих затем продолжительных годов тяжелой сахалинской каторги.
Отсутствие всякого окарауливания, так поразившее меня сначала, объясняется особенностями организации поселенческих команд, делающей постоянный конвой совершенно излишним. Дело в том, что все поселенческие команды обязаны круговой порукой друг за друга, и в случае побега кого-либо из членов команды, все убытки, проистекающие от того (стоимость провоза поселенца с Сахалина в Уссурийский край, задаточные деньги и проч.), взыскиваются с артели. Понятно, артель зорко следит за своими членами, и побеги поселенцев — явление здесь сравнительно редкое. Притом же, и наказания за побег очень суровы.
Не следует, однако, думать, что поселенцы лишены всякого контроля и надзора со стороны местной каторжной администрации (заведующего командой и технического надзирателя): ежедневно по 2 раза (утром, при выходе на работу, и вечером, по возвращении с неё) им неукоснительно производится поверка смотрителем команды, сдающим их под расписку техническому надзирателю, который таким же способом возвращает их обратно.
Обходя затем юрты и палатки поселенцев, я заметил также на каждой из них, у входа, таблички с надписью, сколько людей ночует в каждом помещении. Сделано это на случай внезапных ночных поверок, которые совершаются очень часто.
В первое время учреждения поселенческих команд временное управление не находило частных подрядчиков, которые желали бы нанять поселенцев для производства железнодорожных работ, и поэтому они работали за счет «временного управления», причем установлена была сдельная организация их труда. Но этот опыт оказался неудачным[161], и управление каторгой изменило условия, порядок найма и самую организацию их труда. В то же время усилился спрос на рабочие руки, и частные подрядчики стали брать их у временного управления буквально нарасхват.
День моего пребывания в поселенческих командах ознаменован был, между прочим, неожиданным кровавым происшествием. Поутру, вовремя переклички, недосчитались одного из поселенцев. Кинулись его искать и невдалеке от поселенческих юрт нашли его окровавленный и истерзанный труп. По-видимому, он пал жертвой товарищеского самосуда. Следствие по этому делу, действительно выяснило, как мне потом передавали, что непосредственной причиной самосуда служило излишнее служебное усердие и ревность убитого. Судьба его довольно любопытна. С самого приезда с Сахалина он заслужил особое доверие начальства своей угодливостью, расторопностью и усердием. Путем продолжительно усердной и ревностной службы, он добился даже того, что ему неоднократно давали различные ответственные поручения, посылали за покупками и т. д. Заручившись доверием и пользуясь большой свободой, он в один прекрасный день украл у местного фельдшера его паспорт и бежал. Долго не могли найти его; наконец, его поймали в Благовещенске, за несколько тысяч верст от места расположения каторжных команд. По возвращении оттуда, он был закован в кандалы и подвергся одной из неизбежных операций — позорному бритью половины головы. Расторопность, покорность и усердие опять сделали ему карьеру: он был освобожден от заключения и кандалов и послан на работы. Вскоре он добился повышения и был послан в посещенную мной поселенческую команду уже в качестве наблюдателя за работами поселенцев. Но это и привело его к гибели. Спустя всего неделю, он найден был убитым.