7½ часов вечера. Зазвучал призывный колокол; работа кончена[162] и каторжники длинной вереницей потянулись к баракам.
Тихо, неслышно, бесшумно ступает эта мрачная, угрюмая, серая армия в своих мягких «котах». Ничто не нарушает молчания. Не слышно ни шума, ни смеха, ни песен. Лишь кое-где безмолвную тишину нарушает резкий лязг кандалов, заставляющий вздрагивать непривычного городского жителя. Короткая кандальная цепь вновь звякнула и вновь то же безмолвие. Кандальники обладают удивительным умением Носить кандалы. Только опытный глаз может заметить присутствие их поверх несложного костюма каторжников. Лишь по тяжелой, неуклюжей походке каторжника можно догадаться, что он чем-то связан, что что-то тяжелое, безнадежное, крепкое гнетет его к земле.
У бараков команды выстраиваются. Происходит вечерняя поверка, после которой отправляются на молитву, затем, после короткого ужина, проходящего в таком же мрачном, тяжелом, унылом безмолвии, они отправляются внутрь бараков. К дверям приставляются часовые, огни тушатся, — и в лагере наступает мертвая тишина.
Не спят лишь в одной «канцелярии». Занятия прекращаются здесь обыкновенно не раньше 11 ч. ночи. Писцами в канцелярии являются те же каторжники, за исключением двух-трех вольнонаемных писцов или счетчиков. Сюда назначаются лишь лица, особо рекомендованные своим непосредственным начальством и известные «своими выдающимися нравственными качествами».
Эти каторжники ходят уже в штатском платье, — pium-desiderium каторжников[163], что так сближает их с обыкновенными людьми. Писцы и счетчики, да еще прислуга начальствующих лиц, это — аристократы каторги. Они образуют совершенно самостоятельную команду, значащуюся в так называемом «именном наряде», и совершенно выделены из состава прочих команд и даже исключены из пищевого довольствия их, которое получается ими на руки, в размере 7 — 8 р. в месяц, кроме жалованья, получаемого каждым из них в размере до 20 р. в месяц, глядя по способностям и месту, занимаемому им в иерархической лестнице «каторжных» должностей.
Главные кадры их вербуются из так называемых «интеллигентных преступников». Во время моего пребывания в «Новоселье» в числе писцов находились, например, двое осужденных, процессы которых наделали когда-то много шума в Европейской России. Один из них, бывший офицер Г., симпатичный, пожилой мужчина, с открытым, благородным лицом. Другой, именуемый здесь «математиком», — несколько лет назад был преподавателем гимназии, где-то около Тифлиса. Немолодым уже человеком женился он на местной красавице туземного (кавказского) происхождения. Его семейное счастье длилось недолго и уже спустя несколько месяцев после свадьбы ревность привела его к двадцатилетней каторге. Ныне он служит счетчиком в канцелярии начальника каторги. Его непосредственный начальник (бухгалтер временного управления из вольнонаемных) не нахвалится им.
Остальные каторжники, зачисленные в «именной наряд», занимают самые разнообразные должности. Есть между ними телеграфисты[164], телефонисты, печатники (заготовляющие бланки и пр. для нужд временного управления) и даже фотограф, снимающий виды каторжных работ. У меня есть несколько снимков этих работ, сделанных здесь на каторге, и, право, по качеству работы и чистоте отделки с ними едва ли могут сравниться многие наши провинциальные фотографы. Да и самый вид у местного «фотографа» такой внушительный и приличный, что, право, как-то не верится, что это — человек, лишенный всех прав состояния.
В каторжных и поселенческих командах, расположенных вне «Новоселья» в различных пунктах строящейся железной дороги, высшие должности в управлениях смотрителей команд также занимаются каторжниками, отправляющими здесь разнообразные функции — от писца до правителя полевой канцелярии смотрителя. В некоторых случаях, как мне передавали, эти правители являются главными властителями команд и фактическими распорядителями судеб их. Все это, впрочем, зависит от личности того или другого смотрителя.
Здесь уместно будет сказать несколько слов о местной каторжной администрации. Сказывается ли в том недостаток подходящих людей в Уссурийском крае[165], — одной из наиболее отдаленных окраин наших, — условия ли самой тюремной службы влияют на понижение их нравственного и человеческого уровня, влияют ли здесь какие-нибудь другие, посторонние, независящие причины, — но следует признать, что, в общем, административный персонал местной временной каторжной администрации (смотрителей, надзирателей и пр.) был неудовлетворителен, что, само собой разумеется, делает до некоторой степени гадательным и проблематичным достижение тех уголовно-исправительных и экономических целей, которые были положены в основу учреждения временных железнодорожных каторжных команд.
Признание несостоятельности произведенного опыта применения труда ссыльнокаторжных к сооружению Уссурийской жел. дороги мы встретили позже и в авторитетном отзыве нового приамурского генерал-губернатора, ген.-лейт. Духовского.
Так, в «Тюремном Вестнике», издаваемом Главным Тюремным Управлением, помещена выписка из всеподданнейшего отчета приамурского генерал-губернатора, ген.-лейт. Духовского за 1893, 1894 и 1885 гг. Между прочим, ген. Духовской говорит в своем отчете о результатах применения труда ссыльнокаторжных к постройке Сибирской железной дороги.
«Одним из главнейших затруднений при приступе в 1891 году к постройке Уссурийской железной дороги был недостаток здесь рабочих рук. В виду сего, при самом разрешении вопроса об этой постройке, было положено, что без привлечения к этому делу нижних чинов и команд из ссыльнокаторжных невозможно приступить к работам безотлагательно. Это послужило основанием для организации законодательным путем железнодорожных каторжных команд, которые и были тотчас же организованы и без малейшего промедления начали и одолели труднейшие работы на самом скалистом участке дороги близ Владивостока».
По отзывам начальников работ команды эти принесли неоспоримую пользу.
«Будучи обеспечено столь значительной рабочей силой (до 3,000), управление работами оказалось в состоянии установить и выдерживать умеренные цены, пока, в течении 3-х лет, у частных подрядчиков не сформировались артели рабочих из китайцев и русских вольнонаемных людей. Для достижения указанного выше результата, т. е. для нормировки цен, плата за работы каторжным была определена еще до приступа к работам, так сказать принципиально, без соотношения к месту сих работ и частным условиям производства каждой из них в отдельности. На деле это имело весьма существенное значение и потребовало, по окончании работ, ходатайства о некотором возвышении означенной платы. Однако и с такими добавлениями стоимость работы преступников, рассчитанная исключительно на покрытие текущих расходов, была наименьшая из всех способов производства работ на Владивостокско-Графском участке».
С окончанием работ на Владивостокско-Графском участке, для которого собственно и были учреждены железнодорожные каторжные команды, весной 1894 г. они были расформированы и отправлены на остров Сахалин.
«С 23-го апреля 1891 года по 1-е ноября 1893 года каторжными и поселенцами исполнено на Уссурийской железной дороге земляных работ на 897,893 р. 65 к. и лесных заготовок на 274,741 р. 40 к. В течении этого времени в командах состояло от 600 до 3,000 человек (в среднем 1,816 чел.), и, в общем, за все время существования команд, обернулось 2,061,854 списочных поденщины. Опыт выяснил, что работы каторжных, весьма полезные в некоторых исключительных случаях, тем менее выгодны и желательны, чем чаще приходится передвигаться с лагерем рабочих с места на место, и чем работы менее скучены. Накладные расходы для устройства и быта команд, а также надзора за работающими в этих последних условиях непомерно возрастают. Оказалось также, что поведение преступников в командах, при трудности надзора за ними в тайге, при отсутствии тюремных помещений, хотя и можно назвать удовлетворительным, но беглыми совершено немало преступлений, нарушающих спокойное развитие нашего юного края, и при всех усилиях администрации от этого зла чрезвычайно трудно отделаться. Опасение моего предместника, генерал-адъютанта барона Корфа, относительно неблагоприятного влияния работ каторжных на общий ход жизни Приамурья, вполне подтвердилось. В этом заключается одна из причин вышесказанного, что к призыву каторжных на работы железных дорог следует прибегать исключительно только в крайности, при совершенном неимении других рабочих, с тщательной осторожностью, останавливаясь лишь на тех случаях, где местные условия действительно благоприятствуют этому исключительному способу работ, не увлекаясь им. В густонаселенном, старинном крае присутствие нескольких тысяч преступников возможно обстановить вне влияния на местное население. Здесь же, в едва начинающей заселяться стране, совсем другое».
Просматривая официальные «приказы по временному управлению железнодорожными каторжными командами», мне приходилось то и дело наталкиваться на приказы, которые иллюстрируют чинов подведомственной начальнику каторги администрации с крайне прискорбной стороны: «отсутствие основных начал дисциплины и служебного порядка среди служащих», «неисполнение приказов», прямое «ослушание», «дерзость и непочтительность», даже по отношению к высшим и т. п. — красной нитью проходят через все эти приказы. Таким же неблагонадежным составом чинов местной каторжной администрации можно объяснить себе частые переводы и перемещения служащих с места на место, что уже само по себе должно крайне вредно и неблагоприятно отражаться на участи арестантов. Естественно, что о такую преграду, уже помимо всего прочего, могут разбиться в прах даже самые лучшие желания.
Чтобы не быть голословным, приведу на выдержку несколько «приказов».
Приказ от 16-го июля 1891 г. за № 257 констатирует факт отсутствия основных начал дисциплины и служебного порядка среди служащих, а равно и факт неисполнения многих приказов начальника каторги. Приказом (№ 12) от 10-го февраля 1893 г. назначается формальное следствие над старшим смотрителем одной команды по обвинению его в преступлении, предусмотренном одной из статей уложения о наказаниях. Приказ (№ 35) от 27-го мая 1893 г. устраняет от исполнения обязанностей одного из смотрителей команд вследствие заявления начальнику каторги личных жалоб каторжников на превышение им власти и т. п.
Особливое положение занимают здесь каторжники, состоящие в должности прислуги у начальствующих лиц. Некоторым (это, конечно, зависит от того, у кого им приходится служить) живется сравнительно недурно. Самое важное — это то, что каторжники этой категории пользуются одним из драгоценных даров, которого лишены все прочие, — сравнительной свободой, хотя бы только в тесных пределах лагеря. Иные из них достигают даже иногда особого доверия и вследствие этого и самое их положение обособляется на каторге. Мне вспоминается, например, рослая, могучая фигура одного каторжника-черкеса, занимавшего роль охранителя при начальнике каторги и сопровождавшего его всюду, как самая верная собака. Даже по внешнему виду он резко отличался от всех своих собратьев по несчастью: высокая кавказская шапка черного барашка, кавказский бешмет и даже кавказский кинжал — были постоянными и бессменными принадлежностями его костюма. Пользуясь особым доверием и сравнительно большой свободой, он, однако же, никогда не злоупотреблял ею, невзирая на свой дикий, необузданный, свободолюбивый нрав.
Вспоминается мне еще Яков Прылыпа, черкасский хохол, попавший на каторгу за участие в самосуде над конокрадом. Ныне он состоял банщиком при инспекторской бане.
Наивный, простой, добродушный и феноменально честный (по отзывам всех знающих его) он производил крайне тяжелое и удручающее впечатление. По его словам (а он рассказывает об этом так искренно, что ему нельзя не верить) он взял чужой «грех» на себя, как велела «громада», чтобы вызволить «стариков». «Страшно тут с злодиями», — сказал он мне один раз. Не зная за собой ничего дурного, он искренно считал всех прочих товарищей «злодиями», о которых он рассказывал подчас невероятные по своей наивности вещи. Морской переезд (вокруг Азии) произвел в нем какой-то сумбур, в котором перемешаны были факты действительности с самыми странными фантазиями.
Вот что рассказывал он мне, например, о существующих на пароходе, перевозящем каторжников, способах укрощения их.
— «Як заведуться эти прокляти татаре (каторжники), так у нас такый гомин (шум), — неначе в пекли (аду). Та тилько з нымы ахвыцеры и умиють справляться... Схватють одного, кынуть в Камчатку, чи-то в канцерь; як посыдыть там, — так и лопне: од раза — брык и лопне...
— «Ось бачишь, лопнув, — показуеть нам ахвыцер, то и вам буде!»…
Прылыпа, очевидно, имел в виду имеющуюся на пароходе камеру, в которую сажают провинившихся преступников.
Праздничный день и к тому же ненастье. Работы прекращены, и вся каторга с самого раннего утра сидит в своих бараках[166]. Темный и мрачный барак кажется еще угрюмее и печальнее под давящей его серой, свинцовой тучей, извергающей целые потоки воды на раскисшую от продолжительного ливня землю. Тоскливо и уныло в бараке, но выйти нельзя: вооруженный конвой зорко охраняет единственную выходную дверь и тщательно следит за малейшим движением и шумом в бараке.
Но внутри, по-видимому, все тихо, и ничто не возбуждает подозрений в конвойном: он так же часто и мерно совершает обычный свой круг, как и прежде.
Между тем, внутри далеко не спокойно.
Пользуясь выпавшим ей на долю редким праздником, каторга старается наверстать потерянное время и по-своему развлекается. Там внутри идет теперь большая картежная игра, распивается водка, наполовину разбавленная водой, и идут всякие другие азартные игры. Под личиной наружного хладнокровия и спокойствия, усыпляющей бдительность зоркого стража, играют и разгораются самые жестокие страсти. Обезопасив себя со стороны зоркого глаза конвойного путем установления целого ряда сигнальщиков, как бы невинно разглядывающих дверное окошко, а между тем тщательно и неослабно следящих за каждым движением караульных, — каторжники расходятся вовсю, не сдерживая своих страстей. По стоит сигнальщику полушепотом произнести условное слово «вода», «24» и т. д., как карты и водка моментально исчезают, лица игроков, за мгновенье до этого чуть не дошедших до ножей, сразу преображаются, и самый тонкий психолог не заметил бы ничего подозрительного в них.
Страсть к азарту во всех видах и проявлениях чрезвычайно распространена среди каторжных. Страсти разгораются иногда до того, что иные проигрывают не только все свои наличные, кровавым трудом заработанные деньги и вещи, но и свои пайки: хлеб, мясо и проч., иногда на месяц и два-три вперед. И это — при неустанном, тяжком, ежедневном труде!
Чем только живы они в это время, — просто диву даешься.
Ни бдительный надзор, ни суровые, грозные кары не в силах уберечь заключенных от азарта и водки, — этой единственной их отрады и утешения в тяжелом каторжном режиме. Для приобретения и охранения этих двух запрещенных предметов каторжные проявляют большую ловкость и сметку, ставящих только в тупик зорких стражей.
Ловко умеют концы скрывать каторжники, ни по что им ни цепи, ни стены, ни бдительный глаз караула, но не все им легко сходит с рук: тюремная Фемида грозна, страшна и почти каждый день проявляет здесь над ними свою власть. Самым обыкновенным, частым и наиболее мягким видом наказания служат здесь розги. Наложение этого наказания не всегда требует соответствующего приказа по каторге и в известных случаях (например, во всех случаях маловажных проступков) предоставляется личному усмотрению низших агентов тюремной администрации с тем лишь ограничением, что в один прием они могут дать провинившемуся каторжнику не более тридцати ударов розог.
По мнению высшей местной администрации, телесное наказание не является, однако же, вполне достигающим цели и «взамен чрезмерно частого телесного наказания, по отношению к которому ссыльнокаторжные пришли к полному равнодушию», для случаев более важных здесь установлена «штрафная камера» — каземат.
Это один из самых серьезных видов наказания. Сверх заковывания в ручные и ножные кандалы, преступники содержатся на общей цепи с прочными замками в камере, запертой, в свою очередь, на замок и охраняемой усиленным патрулем. Верхняя одежда допускается при этом лишь «в пределах необходимости». В течении первых десяти дней арестантам, по распоряжению начальника каторги, полагается ограниченный «рацион» — 2 ф. хлеба, один золотник чая и через три дня в четвертый — горячая пища, т. е. один суп без мяса. Позже каждому прибавляется по полфунта хлеба.
«Штрафная камера», существовавшая во время моего пребывания в лагере, явилась на смену «глиномяльной машины», — о которой я могу судить лишь по виденному мной здесь фотографическому снимку её. Устройство её крайне несложно. Из середины глубокой ямы, наполненной глиной, поднимается высокий деревянный столб, свободно вращающийся вокруг своей вертикальной оси. От верхнего края столба, под углом приблизительно в 60°, идут к краям ямы поперечные балки, концы которых отстоят от уровня глины в яме вершка на 2 – 2½. Вся эта система напоминает огромное колесо с кривыми спицами, но без обода. От концов этих балок висят лямки, в которые впрягаются преступники на манер наших поволжских бурлаков прежнего времени и приводят в движение всю эту систему, меся в то же время глину ногами. Разница только в том, что здешние бурлаки закованы в ручные и ножные кандалы и скованы, сверх того, общей цепью.
Ссыльнопоселенцы подвергаются обыкновенно почти тем же наказаниям, что и ссыльнокаторжные. Дело в том, что за всякое важное нарушение они почти всегда обращаются «во временные заводские работы т. е. в те же каторжные, на время до полугода, сверх обычного телесного наказания, и затем, уже в качестве временнокаторжных, подвергаются всем последствиям и случайностям своего нового положения.
Самым обычным и частым явлением, вызывающим суровую репрессию со стороны местной администрации, являются здесь побеги. Нужно удивляться той энергии, изворотливости, хитрости и изобретательности, которую проявляют каторжники в этом отношении, преодолевая самые невозможные преграды. Строго говоря, бежать здесь, по-видимому, не только невозможно, но и прямо некуда, и, однако же, каторжника, замыслившего совершить побег, не может уже ничто остановить на пути к желанной им свободе, за которую ему всегда приходится очень и очень дорого расплачиваться. Бежать здесь, действительно, некуда. К северу есть лишь одна дорога: почтовый тракт до озера Ханко и далее до р. Уссури, вплоть до Хабаровска. Бежать этим путем — совершеннейшее безумие, так как на каждой станции беглец рискует быть пойманным. Других дорог к северу нет; есть лишь в чаще непроходимой тайги звериные тропы, — но следовать этим путем значит идти на верную смерть от голода или от хищных зверей. К югу — не лучше бежать. Крайним пунктом является здесь Владивосток, куда беглецу, понятно, и носа показать нельзя. Но и в немногочисленных промежуточных населенных пунктах, — хуторах новоселов, — также невозможно скрываться: все эти хуторки расположены по линии единственной проезжей дороги, — почтового тракта, на котором всегда довольно частое и большое движение: те же немногочисленные проселочные дороги, которые лежат в стороне от почтового тракта, обитаемы все почти отдельными поселенческими и каторжными командами и находятся под неослабным надзором местной тюремной администрации. Не лучше бежать и к западу, где беглым каторжникам всегда грозит опасная встреча с китайскими разбойниками — хун-хузами. Бежать к востоку — еще большее безумие: от Великого океана их отделяют тысячеверстная тайга и зорко подстерегающие их гиляки и гольды, — эти известные здесь страстные «охотники по беглым».
Не нужно также упускать из вида, что местное хуторское население — новоселы, недавно основавшиеся в крае и не зараженные старинными сибирскими традициями и исконным дружелюбным отношением, сочувствием и участием к «несчастненьким». В то время, как например, в Центральной и Западной Сибири беглый каторжник почти всегда может рассчитывать если не на гостеприимство и радушный прием, то хоть на пищу, которая выносится ему сибиряками, по установившемуся обычаю (особенно в уединенных заимках), за околицу, или оставляется ими на завалинках, — здесь, в Уссурийском крае, население встречает всякого беглого, как своего прямого врага, пулей. Само собой, такое отношение вызвало со стороны беглых каторжников и горячий протест, выражающийся здесь в ряде убийств, разбоев и грабежей, являющихся прямым последствием и отголоском всякого побега.
Беглые каторжники, точно затравленные звери, преследуемые и природой, и людьми, и муками голода, озлобляются, ожесточаются и идут на всякие зверства, о каких, например, в Западной Сибири нечасто слышно и за которые они иногда расплачиваются своими головами и почти всегда — своей свободой.
И, тем не менее, каторжники бегут и довольно часто[167]. Бегут, невзирая на угрожающую им страшную кару, невзирая на совсем невозможные условия бегства, непреодолимые препятствия и муки голода, очень часто вынуждающие их добровольно возвращаться обратно. Незадолго до моего отъезда бежало несколько человек.
Но прошло и двух недель, как однажды утром явился один из них (татарин): изможденный, иссохший, он еле держался на ногах от голода. Увидев у околицы лагеря прогуливавшуюся в то время жену одного из служащих, он упал ей в ноги и просил её заступничества. «На Кавказе барина просить умел, а этого (т. е. смотрителя) не умею», — все время бормотал он еле слышным от слабости голосом. Оказалось, что он уже четыре дня ничего не ел. Да и перед тем целых шесть дней он слонялся по тайге, питаясь орехами и диким виноградом и не рискуя показаться на дорогу или в ближайший хуторок, где его встретила бы или пуля, или арест.
Обыкновенно и большинство каторжников, бегущих поодиночке, подвергаются той же участи и, в конце концов, изнемогают в бессильной борьбе с муками голода и добровольно отдаются в руки строго-карающего их тюремного правосудия.
Несколько лучше устраиваются беглые, бегущие партиями. Они нападают обыкновенно на какую-нибудь уединенную заимку, не останавливаясь ни пред грабежом, ни пред убийством, и, запасшись провизией, а если возможно, то и одеждой и оружием, устраивают себе логовище в тайге, недалеко от почтового тракта, держа в страхе весь округ до тех пор, пока или зима не выгонит их обратно в команды, или пока их не переловят или не перестреляют поодиночке.
Особенно выдающимся в этом отношении был 1891 год, т. е. первый год учреждения железнодорожных каторжных команд, когда массовые побеги каторжных наводили прямо какой-то ужас на мирных обывателей Владивостока[168]. Город был буквально терроризирован, особенно после того, как однажды среди белого дня (это было в начале сентября), в двух шагах от города убили мичмана Руссоло с только что прибывшей в порт французской эскадры, и спустя несколько часов, у самого же города, совершено было еще более зверское убийство капельмейстера одного из линейных батальонов, расположенных в городе.
Эти убийства вызвали, понятно, самые суровые репрессивные меры со стороны тюремной администрации. Были даже оценены головы бежавших преступников. По беглым устроена была формальная охота. Выстрелы, не всегда попадавшие по адресу, были так часты близ города, что по временам напоминали собой отдаленную канонаду, — но побеги от всего этого только участились.
Некоторое затишье наступило лишь после того, как трое беглых каторжников были пойманы и казнены в полуверсте от Владивостока.
Спустя несколько дней по возвращении из «каторжных команд», я уже сидел на палубе японского парохода, увозившего меня в прекрасную «Страну Восходящего Солнца».
Роскошная природа Японии, своеобразные картины Китая и Кореи, чудные виды Индии на некоторое время заслонили от меня далекую родную окраину, с которой я сжился и сроднился за время трехлетнего пребывания в ней, но не изгладили ее из моих воспоминаний и не заставили меня забыть о ней, её желаниях, нуждах, невзгодах. Настоящие мои беглые очерки шлю ей, как свой первый привет с далекого европейского Запада.