14 апреля 1864 года настал долгожданный день. Художник Чезаре делл’Аква запечатлел на картине, которая до сих пор хранится в замке Мирамаре в Триесте, момент отплытия императоров в Мексику. Бухта была полна лодок, а военные корабли, которым предстояло сопровождать их до выхода из порта, уже заняли свои места. У маленькой пристани замка и на прибрежных скалах собралась толпа людей, приветствовавших их бурными возгласами, женщины махали платками. Максимилиан и Шарлотта, взявшись под руку, спустились по мраморным ступеням к причалу, сопровождаемые залпами салюта и выражениями бурной радости собравшихся. Она приветственно помахивала рукой и улыбалась, а он плакал от волнения. Когда гребцы в парадной форме везли их на шлюпке к фрегату «Новара», с одной из провожавших лодок раздался сильный голос, исполнивший красивую прощальную песню. Последний куплет звучал так:

Шарлотта не могла забыть зловещие слова этой песни и позднее призналась, что почувствовала: это было дурное предзнаменование.

На борту уже находились 500 ящиков их громоздкого багажа и парадная позолоченная карета в стиле барокко, обитая изнутри шелком – подарок от бывших подданных из Ломбардии, которую император пожелал взять с собой. По приказу адмирала Вильгельма фон Тегетгоффа корабль поднял паруса и снялся с якоря. Этот прекрасный трехмачтовый военный фрегат с пятьюдесятью пушками был очень дорог Максимилиану: на нем он совершил кругосветное плавание в составе научной экспедиции. Здесь же он завершил свое морское образование и в юности предпринял незабываемое путешествие по Средиземному морю.

На палубе их уже ждали 85 человек, составлявшие императорскую свиту, среди которых была и графиня Паула Колониц. Фрейлина, сопровождавшая императрицу до самого прибытия в Мексику, так описала в своих мемуарах этот исторический момент: «Он, с глазами, опухшими от слез, не мог произнести ни слова и лишь молча кивал головой, в то время как императрица была весела и спокойна, с верой смотрела в будущее и с большим удовлетворением принимала знаки любви, которыми ее одаривали».

Пока Максимилиан, подавленный и в слезах, укрывался в своей каюте, Шарлотта осталась стоять на капитанском мостике, не оглядываясь назад, готовая встретить великий вызов, который, как она верила, был ей послан самим Богом. Слова императрицы Евгении де Монтихо из ее последнего письма глубоко запали ей в душу: «Дело, за которое вы взялись, может быть трудным, но сердце, способное на такой поступок, всегда найдет в себе силы преодолеть все препятствия».

Прямо перед отплытием Максимилиану вручили телеграмму от матери, эрцгерцогини Софии, в которой были почти пророческие слова: «Прощай. Благословение отца и мое, наши молитвы и слезы сопровождают тебя. Да хранит тебя Бог и направляет твой путь. Последний прощальный привет с родной земли, где, к несчастью, мы больше не увидим тебя. С тобой – наше благословение и глубоко скорбящие сердца».

Максимилиан также получил письмо от Наполеона III, ободрявшее его на фоне множества разочарований. Император Франции писал: «Прошу вас всегда рассчитывать на мою дружбу и знайте, что я по достоинству оцениваю возвышенные чувства, побудившие Ваше Высочество принять мексиканскую корону. Возродить народ и основать империю на принципах разума и нравственности – это прекрасная миссия, достойная пробудить благородные амбиции. Можете быть уверены в моей поддержке в стремлении к достижению этой задачи, взятую вами на себя с такой храбростью».

Император был измучен напряженными событиями последних дней, семейными ссорами, дворцовыми интригами и утомительными переговорами. Но больше всего его подкосила жесткость и непреклонность брата, лишившего его династических прав.

Шарлотта же, напротив, будто ожила. Она была весела, спокойна, общительна со всеми. Это путешествие наконец дало ей шанс, которого она так ждала, и стало спасением от праздной и однообразной жизни. Хотя погодные условия в открытом море были неблагоприятны и она страдала от морской болезни, пара добралась без происшествий до порта Чивитавеккья, откуда направилась поездом в Рим, чтобы попрощаться с папой Пием IX. Они присутствовали на мессе в Сикстинской капелле и получили его благословение. Папа не скрывал своей радости по поводу того, что супруги в конце концов приняли мексиканскую корону. В императоре он видел верного католика, который возвратит Церкви имущество, конфискованное Бенито Хуаресом.

Снова поднявшись на борт, они продолжили свое долгое путешествие через Атлантику, делая остановки в Гибралтаре, на Мадейре, Мартинике и Ямайке. На двух последних островах их встречали с теплом и радушием, а Шарлотта была в восторге от чарующих пейзажей: «Я очарована тропиками и не думаю ни о чем, кроме как о бабочках и колибри. Красота этой природы, столь богатой и разнообразной, неописуема; мое сердце тянется к ней всем существом, не испытывая при этом никакого страдания».

Во время плавания императрица почти не покидала свою каюту, погруженная в чтение, ведение дневника, занятия испанским языком и заботы по устройству своего двора и дома в новом государстве.

Максимилиан тем временем трудился над составлением «Временного регламента службы почета и придворного церемониала» – обширного документа, устанавливающего правила протокола и этикета, которые должны были применяться в его будущем императорском дворе. Он основывался на строгом церемониале дома Габсбургов. Более чем на шестистах страницах содержались указания по организации приемов, перечни вин, которые следовало подавать на официальных обедах, описание униформы императорской гвардии и ливрей слуг, образцы новых орденов и наград, а также предписания по проведению бальных вечеров. Он не упустил ни одной детали – даже в вопросах, какие предметы должны находиться на тумбочке у императорской кровати: «табакерка, сигареты, сигары и вода», – и каким образом подавать звонок для утреннего пробуждения.

27 мая 1864 года Шарлотта разглядела с палубы корабля заснеженную вершину Пико-де-Орисаба – самой высокой горы Мексики. На следующий день они прибыли к побережью Мексиканского залива. Графиня Колониц писала: «Французский военный корабль „Темис“ прибыл раньше нас, чтобы оповестить о нашем прибытии. Но не было никаких признаков жизни: никто не двигался в порту, никого не было на берегу. Новый монарх Мексики стоял перед своим имперским владением, но его подданные спрятались. Нас никто не встречал. Впечатления были глубоко печальными, и наши сердца были полны тревоги».

Фрегат «Новара» бросил якорь в порту Веракруса и ждал прибытия мексиканской делегации и комитета по приему. Правители прибыли на день раньше, чем ожидалось, и только в шесть часов вечера явился генерал Альмонте – член Ассамблеи знатных. Времени для торжественной церемонии не нашлось, поскольку город переживал одну из своих обычных эпидемий желтой лихорадки, и число умерших уже достигало сотен. Колокола звонили не в честь прибывшей императорской четы, а в память об умерших.

Вскоре Максимилиан и Шарлотта, французские офицеры и вся их свита были доставлены на железнодорожную станцию. Они проехали в открытом экипаже по пустынным и пыльным улицам города, где стоял тошнотворный запах, а в воздухе кружили черные грифы. Увидев эту мрачную картину, Шарлотта не смогла сдержать слез. Однако уже в вагоне, немного успокоившись, она воспользовалась моментом, чтобы написать первое письмо из Мексики своей бабушке Марии Амелии: «Мы благополучно прибыли. Завтра рано утром отправляемся в столицу, впереди еще длинный путь. Веракрус мне очень нравится, он похож на Кадис, только немного более восточный по виду».

К великому разочарованию императорской четы, железнодорожная линия доходила лишь до станции Пасо-дель-Мачо. Оттуда нужно было продолжать путь на старых дилижансах, запряженных мулами, что оказалось настоящим испытанием. Полковник Мигель Лопес был направлен генералом Альмонте, чтобы встретить императора и сопровождать его до столицы. Этот привлекательный и галантный офицер с голубыми глазами и светлыми волосами, больше напоминавший немца, чем испанца или мексиканца, сразу привлек внимание Максимилиана, и вскоре тот назначил его командиром императорского эскорта.

Путешествие оказалось длинным и опасным, его осложняли начавшиеся ливни. Колеса экипажей застревали в грязи, дороги были испещрены выбоинами и глубокими колеями. Из-за сильной тряски и постоянных толчков разговаривать было невозможно. Шарлотта писала в своем дневнике: «Мексиканцы извинялись за состояние дорог, а мы уверяли их, что ничего страшного. Но нет слов, чтобы это описать. Нужно иметь нашу молодость и хорошее настроение, чтобы избежать вывиха или не остаться с переломанным ребром». Пейзаж за окнами дилижанса был настолько диким и безлюдным, что Шарлотта всерьез начала опасаться, что сторонники Бенито Хуареса устроят на них засаду. Но законный президент Мексики находился тогда далеко на севере и был полон решимости продолжать борьбу за изгнание захватчиков.

Только в конце мая, когда караван пересек засушливые холмы, усеянные хижинами и кактусами, они прибыли в Орисабу. Пейзаж здесь стал зеленее, и Максимилиану он напомнил Тироль. Городок раскинулся у подножия большого вулкана с вечными снегами и был окружен кофейными плантациями. Правители с большим воодушевлением встретили толпы народа, среди которых были и группы индейцев в своих праздничных традиционных костюмах. За год до этого по всей стране начали распространяться фотографии Максимилиана и Шарлотты, сделанные Джузеппе Маловичем, известным придворным фотографом в Триесте, чтобы народ мог заранее узнать своих будущих монархов. На одном из снимков императрица была запечатлена в пышном белом платье, украшенном тюлем, кружевами, цветами и многочисленными драгоценностями. Женщины, охваченные любопытством, с улыбками подходили к Шарлотте и бросали ей букеты полевых цветов.

С первых минут императоры почувствовали глубокую симпатию и уважение к индейскому населению. В одном из своих частых писем семье Шарлотта выражала возмущение дискриминацией, которой подвергались индейцы, несмотря на то что составляли большинство населения Мексики: «Почти все индейцы умеют читать и писать, они чрезвычайно умны, и, если бы духовенство действительно занималось их образованием, это был бы просвещенный народ. Правительства здесь никогда не происходили из коренного населения, которое, по сути, одно работает и обеспечивает существование государства». Во время своего недолгого правления Шарлотта инициировала важные законы, направленные на улучшение тяжелого положения индейцев.

Максимилиан, высокий, с прямой осанкой, синими глазами и густой светлой бородой, вызывал большое внимание со стороны местных жителей. «Для них, – заметил один местный священник, – император казался божеством, достойным воплощением Кетцалькоатля[23], и все смотрели на него с восхищением и изумлением. Во время завоевания Мексики Монтесума решил, что Кортес – это Кетцалькоатль. Но столь светлокожего, светловолосого и бородатого европейца, как Максимилиан, местные жители еще никогда не видели». Два дня, проведенные в Орисабе, навсегда остались в памяти императора как самые счастливые моменты его пребывания в Мексике. Проявления любви и уважения со стороны коренного населения помогли ему забыть разочарование от первых впечатлений. Здесь, хоть и ненадолго, супруги отступили от придворного этикета и впервые попробовали острую и ароматную мексиканскую кухню.

7 июня они прибыли в Пуэблу и остановились на вилле Гуадалупе – резиденции архиепископа Лабастиды, где в их честь устроили торжественный банкет. На нем подавали знаменитый соус моле поблано и пульке[24]. Колониальный город, сильно пострадавший от ожесточенных боев с французскими войсками, все же сохранял былую красоту – купола, высокие колокольни, фонтаны, выложенные талаверской плиткой, и фасады домов, окрашенные в яркие цвета. Знатнейшие семьи Пуэблы вышли приветствовать монархов, а на улицах толпы народа восторженно скандировали: «Да здравствует император!», «Да здравствует императрица!». Процессия остановилась перед великолепным собором, одной из главных колониальных достопримечательностей страны, где был исполнен молебен.

В этот день Шарлотте исполнилось 24 года. Тронутая проявленным к ней вниманием, она передала префекту города большое благодарственное письмо с такими строками: «Тот прием, те забота, внимание и симпатия, которыми меня окружили в Пуэбле, дают мне понять, что я действительно нахожусь в своей новой стране, среди своего народа. Я давно ощущала связь с мексиканцами, но теперь она стала еще прочнее, наполненная искренней признательностью и сердечностью». Императрица лично пожертвовала средства на восстановление больниц, которые после войны находились в полуразрушенном состоянии.

Позднее она написала императрице Евгении: «Кровь, пролитая в Пуэбле, не будет напрасной, ибо она даст жизнь нации и воздвигнет на противоположном берегу Атлантики империю, которую символизицует другая птица[25]. Союз этих двух империй может стать одним из великих событий истории».

Императорская чета продолжила свое триумфальное шествие. На выезде из Пуэблы они остановились перед Великой пирамидой Чолуле, некогда бывшей главным святилищем ацтеков. Там их ждала толпа из 50 000 индейцев, напоминавших цветные гирлянды. Монархи воссели на высоком троне. У подножия величественной пирамиды бога Кетцалькоатля был устроен большой праздник. Шарлотта была глубоко впечатлена приемом и молилась в церкви Девы Целительницы, воздвигнутой на вершине древнего святилища, где когда-то приносились человеческие жертвы.

Перед тем как прибыть в столицу, императрица пожелала посетить святилище Девы Гваделупской – священное место для всех мексиканцев, где произошло явление Пресвятой Девы. Шарлотта так описала торжественную встречу, оказанную им с Максимилианом: «Перед нами – более двухсот открытых экипажей с мексиканскими дамами в роскошных нарядах, а позади – удивительное шествие из пятисот всадников в черном, в белых перчатках, и тысячи индейцев, размахивающих зелеными ветвями». Их встретил архиепископ Мехико, и императорская чета под парчовым балдахином, сопровождаемая бурными аплодисментами и возгласами народа, вошла в базилику. Шарлотта, взглянув на почитаемый образ Мадонны, сдержанно, но отчетливо, так, чтобы ее услышали стоящие рядом, сказала мужу на чистом испанском: «Какой прекрасный образ! Он глубоко тронул мое сердце».

После церемонии супруги вышли на просторную площадь, где толпа пыталась прорваться к ним, чтобы коснуться их или обнять. Однако благодаря кордону охраны удалось избежать давки. На последнем отрезке долгого пути к ним присоединился генерал Томас Мехия – доблестный индейский офицер, глубоко религиозный и крайне скромный. Он командовал императорской кавалерией и впоследствии стал одним из самых верных соратников императора.

В воскресенье, 12 июня 1864 года, императорская чета торжественно въехала в столицу с эскортом императорской гвардии. В то время город Мехико насчитывал около 200 000 жителей и располагался на месте древнего Теночтитлана – столицы Ацтекской империи. В их честь город был пышно декорирован: дома украсили гирляндами, флагами, цветами и коврами. С балконов дамы, облаченные в черные платья и закутанные в испанские мантильи, осыпали их цветами, бумажными лентами с приветственными стихами и дождем из настоящего золотого порошка. В своей роскошной карете, запряженной шестеркой скакунов, они проехали по улицам, длинным мощеным проспектам и под триумфальными арками, воздвигнутыми в их честь. Одна из арок, украшенная цветами, была посвящена Шарлотте, и над ней красовалась надпись:

Граф де Бомбель и генерал Ашиль Базен скакали верхом рядом с императорской каретой, за ними следовали представители городских властей и члены правительства. Генерал, облаченный в парадный мундир, был главнокомандующим французскими войсками, и от него во многом зависела судьба императорской четы. Кортеж прибыл на Сокало – сердце столицы, и в кафедральном соборе по этому случаю был отслужен торжественный благодарственный молебен – тедеум. Весь город вышел приветствовать новых правителей, встречая их с ликованием.

Император и императрица под руку пересекли пешком огромную площадь и вошли в старый Национальный дворец, отныне переименованный в Императорский дворец, объявленный их официальной резиденцией. В одном из залов Максимилиан произнес краткую речь, полную добрых намерений. Вечером состоялся праздничный фейерверк, и весь город был залит огнями.

Наконец-то императорская чета смогла удалиться на отдых. Прошел всего лишь год с тех пор, как французская армия заняла Мехико, и теперь император поселился в «старом дворце вице-королей, который, начиная с Монтесумы и до Хуареса, всегда был центром власти в этой стране», как записал Максимилиан. Теперь власть принадлежала им, и они заняли древние покои. Чтобы не тревожить Шарлотту, Максимилиан скрыл от нее письмо Бенито Хуареса, полученное им при высадке в Веракрусе. Оно было написано от руки и заканчивалось следующими словами: «Человеку, сударь, может быть позволено покушаться на чужие права, захватывать чужое имущество, посягать на жизнь тех, кто защищает свою свободу, творить из добродетели преступление, а из порока – добродетель; но есть нечто недоступное даже самой жестокой злонамеренности, – это суровый приговор истории. История нас рассудит. Искренне ваш покорный слуга».

Это был решительный ответ человека, который по закону оставался президентом Мексиканской Республики и которому Максимилиан в своей самоуверенности и наивности предложил пост министра юстиции. Хуарес категорически отказался войти в состав Второй Мексиканской империи и сохранял за собой президентство, находясь на севере страны в течение всей французской оккупации.

Помпезно названный Императорским дворцом, когда-то бывший роскошной резиденцией первых вице-королей, этот гигантский особняк на 11 сотен комнат, расположенный на площади Оружия, оказался совершенно непригодным для размещения монархов. После полувека гражданских войн он пребывал в плачевном состоянии – заброшенный, почти полностью лишенный мебели. Генерал Альмонте распорядился временно обустроить несколько комнат, пока Максимилиан не выберет для себя постоянную официальную резиденцию.

Первая ночь в Императорском дворце стала настоящим кошмаром: клопы не давали императору сомкнуть глаз, и он в конце концов уснул, лежа на бильярдном столе. Шарлотта была совершенно измотана и заснула в кресле.

В последующие три дня в столице сменяли друг друга официальные торжества: балы, смотры войск, званые ужины, концерты и банкеты. В Императорском театре дали оперу, и во время антракта весь зал встал, чтобы исполнить гимн в честь новых монархов. С провозглашением монархии были восстановлены дворянские титулы для старинных мексиканских родов, и все дамы начали доставать из сундуков свои парадные платья и фамильные драгоценности.

Первым делом нужно было вернуть блеск запыленному дворцу, чтобы Шарлотта могла начать приемы. Максимилиан, преданный своей страсти к архитектуре и внутреннему убранству, сразу взялся за дело и в короткие сроки преобразил интерьеры. «Император лично распорядился соединить все залы, выходившие на главный фасад, в один огромный зал, который назвал Залом послов. Он предназначался для приема иностранных дипломатов и высокопоставленных лиц, а также для придворных балов и торжеств. В те времена стены зала были обиты привезенной из Европы тканью карминового цвета, с вышитым по полю гербом империи и девизом „Справедливость и Равенство“. Из Венеции были доставлены великолепные хрустальные люстры и зеркала; из других уголков Европы – бронзовые канделябры для парадных лестниц, а также прекрасные мраморные вазы с императорскими монограммами и изящные статуи», – писал Хосе Луис Бласио, личный секретарь и один из самых близких императору людей. Этот молодой мексиканец, 23 лет от роду, много лет спустя, выйдя на пенсию, опубликовал свои мемуары под названием «Максимилиан вблизи» о годах, проведенных на службе у второго императора Мексики.

Как и на королевской вилле Монца под Миланом, император лично разработал дизайн формы для своих придворных и Палатинской гвардии, командование которой поручил своему другу графу де Бомбелю. Стройные солдаты выглядели, по словам одного из придворных дипломатов, «словно сошли со сцены оперетты: они носили красные суконные камзолы с серебряным шитьем и пуговицами, обтягивающие штаны, белые замшевые перчатки, черные лакированные сапоги и шлемы из полированного серебра с изображением имперского орла».

Хотя реставрационные работы во дворце предстояло вести еще несколько месяцев, уже через несколько недель Шарлотта смогла открыть ряд залов для приема высших военных чинов и представителей дипломатического корпуса и мексиканской аристократии. Немедленно был установлен придворный церемониал и строгий протокол, не в последнюю очередь чтобы предотвратить чрезмерные проявления теплых чувств в адрес императрицы. Так, жена одного известного консерватора попыталась поцеловать ее в щеку, от чего Шарлотта с негодованием отстранилась – подобный жест был немыслим в Европе. Лишь позже ей объяснили, что «в Мексике это в обычае». Было также запрещено обращаться к Ее Императорскому Величеству с ласкательными и уменьшительными именами. Так, жена мэра столицы называла ее Карлотита. Императрице также не нравилось, что дамы курили в театрах и в опере, и особенно ее поразило, когда одна из них осмелилась предложить ей сигару.

Иностранные дамы, сопровождавшие императрицу на борту фрегата «Новара», среди которых была упомянутая графиня Паула Колониц, спустя шесть месяцев вернулись в Европу. Их места заняли мексиканские дамы. Шарлотта лично отобрала 30 придворных дам из семей знати и консервативных политиков, помогавших ей с супругом взойти на трон. Так, донья Долорес Кесада де Альмонте, супруга генерала Альмонте, получила титул первой дамы дворца, а мать дипломата Хосе Мануэля Идальго и дочери Хосе Марии Гутьерреса де Эстрады были включены в придворную свиту императрицы.

В Мехико царило огромное возбуждение: все ожидали знакомства с Максимилианом и Шарлоттой. Каждое появление императорской четы вызывало настоящий переполох и восторженный шепот восхищения. Когда лакеи в камзолах, расшитых золотом, распахивали створчатые двери и громко объявляли: «Сеньоры, Их Величества», все взгляды мгновенно обращались к ним.

Кушанья на пирах, устраиваемых во дворце, подавались на севрском фарфоре с серебряными приборами и богемским стеклом. Меню включало от 15 до 20 сортов вин, а сами трапезы длились не менее трех часов. Все приглашенные оставались стоять до тех пор, пока Шарлотта и ее супруг, сопровождаемые великим камергером, не занимали свои места по разные концы длинного стола.

Они казались безупречными – оба очаровательные, элегантные и благородные. Максимилиану был 31 год – светловолосый, высокий и стройный; несмотря на появившуюся залысину, в парадном мундире с орденами он производил внушительное впечатление. Шарлотта в свои 24 года, с темными глазами, каштановыми волосами и кожей, загоревшей во время путешествия под палящим солнцем, казалась скорее мексиканкой, чем иностранкой. Ее манеры и утонченность были безупречны. Во время визита в Париж в 1864 году Шарлотта побывала в ателье знаменитого модельера Чарльза Фредерика Уорта, любимого кутюрье императрицы Евгении де Монтихо, и заказала у него «несколько платьев для теплого климата, а также императорские наряды из шелка и бархата, украшенные жемчугом и парчой». Эти наряды она увезла с собой в Мексику, где они произвели настоящий фурор. Герцогини, маркизы и испанские грандессы поспешили скопировать ее элегантные объемные туалеты высокой моды и оригинальные венки из живых цветов. Так, одно из своих великолепных платьев – из розового шелка, с воланами из брюссельского кружева – императрица дополняла бриллиантовой тиарой и двухрядным ожерельем из крупных жемчужин.

Во время одной из прогулок по окрестностям столицы Максимилиан открыл для себя замок Чапультепек, построенный на крутом холме. На вершине холма, где в древности ацтекский император Монтесума построил свою летнюю резиденцию, в колониальный период вице-король Бернардо де Гальвес приказал возвести замок, служивший ему местом отдыха. После ухода испанцев поместье пришло в запустение: его использовали сначала как военное училище, а затем как президентскую резиденцию генерала Мигеля Мирамона. Император был очарован этим местом. С высоты открывался завораживающий вид на долину Мехико, а вдали на горизонте возвышались покрытые снегом вершины вулканов Попокатепетль и Истаксиуатль. Не колеблясь ни секунды, он решил восстановить замок и записал в своем дневнике: «Если тот, что смотрит на море, носит имя Мирамаре, то этот я назову замком Миравайе».

В письме своему брату эрцгерцогу Карлу Людвигу Максимилиан, ведомый своим неизменным воображением, окрестил Чапультепек «мексиканским Шенбрунном… построенным на базальтовой скале, окруженным гигантскими деревьями Монтесумы, откуда открывается пейзаж такой красоты, какой я не видел нигде, разве что, может быть, в Сорренто». На самом деле этот заброшенный старый замок имел мало общего с великолепием венского дворца, где родился Максимилиан, но император тут же решил, что именно здесь будет располагаться его официальная резиденция. На следующий день он показал Чапультепек Шарлотте. Императрица была так же восхищена, как и он сам, и влюбилась в густой лес, окружавший дворец, где порхали тысячи бабочек и колибри и величественно возвышались гигантские вековые деревья, подобных которым европейцы никогда не видели.

25 июня, всего через две недели после прибытия в Мехико, императорская чета уже переехала в новую резиденцию. Максимилиан поручил своему молодому придворному архитектору из Вены заняться реставрацией и благоустройством как Императорского дворца, так и старой крепости Чапультепек. Император также решил выкупить прилегающие земли, чтобы соединить замок с центром столицы широкой и величественной аллеей, обсаженной эвкалиптами и ухоженными лужайками. Максимилиан назвал ее аллеей Императрицы, однако завершить работы удалось лишь много лет спустя, уже после падения его правления. Тогда она получила новое название – аллея Реформы.

В первую ночь в Чапультепеке императорская чета не могла уснуть из-за множества комаров. В последующие дни в замке начали трудиться сотни художников, каменщиков, плотников и маляров, чтобы восстановить его и превратить в резиденцию, достойную императора. Монарх не жалел средств на внутреннее убранство и обустройство садов. Как всегда, именно Максимилиан лично занимался каждой деталью, а Шарлотта, гордясь результатами, писала своей бабушке: «Чапультепек с каждым днем преображается под счастливой рукой Макса».

Как и в Мирамаре, началась бурная деятельность, и скромное здание времен вице-королей превратилось в величественный замок в стиле французского ампира. К зданию добавили колоннаду, крытую террасу, арки и смотровые площадки. Все комнаты были обиты и выкрашены, а из Европы доставили мебель, картины, хрустальные люстры, гобелены, ковры, бронзовые скульптуры, венецианских мраморных львов, фарфоровые вазы из Севра, два рояля – подарок Наполеона III – и бесчисленное множество декоративных предметов.

Императоры заняли отдельные покои, как это было принято в королевских семьях. Однако прислугу удивило, что их комнаты находились в разных частях замка и что «Максимилиан ни разу не навещал свою жену по ночам». В первые дни их загруженность была настолько велика, что они почти не пересекались. Он вставал в четыре утра, и его секретарь Хосе Луис Бласио приносил ему в спальню папку со срочными делами. В семь утра император выезжал на двухчасовую прогулку на своей любимой лошади, которую он с юмором назвал «антиишак», как вспоминал Бласио. Проехавшись легкой рысью и галопом, Максимилиан любил освежиться в лесном озере, которое однажды обнаружил в чаще.

После быстрого завтрака, просматривая газеты, в девять утра супруги садились в карету и отправлялись в Императорский дворец, где Максимилиан запирался в своем кабинете и с головой уходил в государственные дела. Почти всегда он обедал во дворце. Один из его помощников записал: «Каждый день за обедом с ним собираются десять или двенадцать человек, представляющие разные партии и взгляды. Некоторые из них не в восторге, потому что император кажется им совсем республиканцем и либералом».

Шарлотта вставала позже и завтракала у себя в покоях, любуясь из окна великолепным видом. «Страна очень красивая, окрестности Мехико – очаровательны. Здесь никогда не бывает ни жары, ни холода; это климат прекрасных осенних дней. Чапультепек возвышается над одним из самых красивых пейзажей мира: с высоты виден город, озера, горная цепь, а повсюду – зеленые дорожки между пшеничными и кукурузными полями», – писала она графине д́Юльст. Ей также нравилось несколько часов в день ездить верхом среди тысячелетних кипарисов в лесу Чапультепека. Затем она отправлялась в Императорский дворец, где занималась «вопросами благотворительности, милосердия и образования». Она посещала больницы, приюты и школы. В свободное время собственноручно шила рубашки и одежду для больных и нуждающихся.

В четыре часа дня она встречалась с мужем в гостиных замка, и они вместе ужинали. Это было время уединения, когда они могли спокойно беседовать. Ложились спать они рано. В письме императрице Евгении Шарлотта писала: «Мы в восторге от Чапультепека, где уже живем; панорама, возможно, одна из самых красивых в мире; думаю, она превосходит Неаполь. Воздух здесь прекрасный, он нам очень полезен… Если бы Ваше Величество увидели эту страну, уверена, она бы вам понравилась, но не думаю, что вы можете представить себе, в каком она состоянии».

Они оказались в новом раю, окруженном двором, который, как они надеялись, со временем достигнет элегантности и блеска европейских дворов. В прекрасной стране, полной возможностей и становившейся для них, как писала Шарлотта своему отцу, «с каждым днем все роднее», юная императрица мечтала, что Чапультепек будет ее гнездом любви, где восстановится их брак. Но стоило им обустроиться, как Максимилиан сообщил, что собирается в поездку. Они провели в Мексике всего два месяца, и она снова оставалась одна.