7 сентября 1573 года королева Елизавета отпраздновала свое сорокалетие. Она пользовалась широкой популярностью в народе. Проповедники с кафедр возвещали пастве, что она – «новая Девора»[10], избранная Богом вести Англию к закону, могуществу и славе. Поэты воспевали ее образ, называя Глорианой – вечно юной феей-королевой.

Для простого народа она была просто «добрая королева Бесс», любимая и уважаемая за свою абсолютную преданность стране. Однако ее официальный образ был иным – неприступная и чистая богиня, замужем за своим королевством и ставшая матерью своим подданным. «Меня зовут королевой-девой, – с гордостью говорила она. – Без мужа у меня нет господина. Без детей – я мать всего своего народа. Да дарует мне Бог силу нести свое бремя».

Но, несмотря на хвалу, которой ее осыпали, в зеркале она видела женщину, выглядевшую старше своих лет, чья красота медленно увядала. Елизавета часто болела: ее мучили сильные головные боли, бронхит, лихорадка, приступы ревматизма и язва желудка, которая отравляла ей существование до самой смерти. Большие страдания причиняли ей и больные зубы. «Ее Величество испытывала слабость к фруктам и сладостям, и состояние ее зубов было столь плачевным, что причиняло ей жестокую боль. А ведь для нее, так тщательно следившей за своей внешностью, это стало серьезным поводом тревожиться», – записал один из придворных летописцев.

Оспа, которую королева перенесла осенью 1562 года, оставила на ее лице шрамы, а вскоре после болезни началось и обильное выпадение волос. Когда-то Елизавета с гордостью носила густые длинные рыжие локоны, унаследованные от отца, Генриха VIII. Она даже приказывала красить в рыжий хвост лошади, на которой ей предстояло выехать. Теперь же ей приходилось прибегать к дорогим парикам, чтобы скрыть преждевременное облысение.

Одержимая желанием сохранить мраморную белизну кожи, так высоко ценившуюся в те времена, Елизавета злоупотребляла макияжем: покрывала лицо белилами, изготовленными из свинца и уксуса – крайне ядовитой смеси. Чтобы подвести губы, она использовала киноварь на основе ртути, а щеки подкрашивала яичным белком и красным пигментом. Глубокие карие глаза она подчеркивала темным кайалом[11], а тонкие, высоко изогнутые брови были предметом особой гордости.

Волосы она всегда носила убранными и завитыми в мелкие локоны, дополняя их жемчужинами, драгоценностями и перьями. Только ее фрейлины знали, сколько долгих часов королева проводила за туалетом, с помощью горничных приводя себя в порядок, прежде чем предстать перед публикой.

Государыня издала королевский указ, запрещающий художникам писать или распространять ее портреты без разрешения Тайного совета. Объявлялось, что она намерена поручить опытному придворному живописцу создать официальный портрет, который станет образцом для всех остальных. Елизавета не хотела, чтобы народ становился свидетелем ее физического увядания – ей было важно сохранить почтительное уважение. Начиная с 1570 года королева Елизавета I Английская изображалась вечно молодой.

Однако сильнее всего на иностранных гостей производила впечатление роскошь ее нарядов. Английский двор и без того славился своей смелой и экстравагантной модой, но стиль Королевы-девы не имел себе равных. Все замирали в изумлении перед этой женщиной с горделивой осанкой, в столь пышном и вычурном облачении, что она напоминала застывшего египетского сфинкса. «Когда она появлялась на людях, то была всегда великолепно одета и ослепительно украшена драгоценностями, рассчитывая, что взор народа, ослепленный этим блеском, не заметит следов ее возраста», – писал секретарь Уильяма Сесила.

С тех пор как Елизавета взошла на трон, она позировала придворным живописцам в роскошных платьях из лучших тканей, расшитых вручную золотыми и серебряными нитями и усыпанных килограммами жемчуга – ее любимого украшения, символа девственности, а также алмазами, рубинами, сапфирами и прочими драгоценными камнями. Большие жесткие воротники-гофре, изготовленные из редицеллы – дорогого итальянского кружева, – придавали ей величественный вид. Когда к вечеру фрейлины раздевали государыню, снимая с нее тяжелые бархатные одежды, жесткие корсеты из прутьев или металла, подъюбники, чулки и накрахмаленные воротники, открывалось тело настолько худое, что сквозь кожу можно было пересчитать кости.

Для ближайшего окружения Елизавета была вовсе не идолом и не живым воплощением Девы Марии, а всего лишь женщиной, полной противоречий. Советники опасались ее прямоты и вспышек ярости. Уильям Сесил вспоминал, что ее гнев был сколь же краток, столь и ужасен: «Когда она улыбалась – это было как солнце, сияющее в небе, и все чувствовали облегчение. Но вскоре собирались тучи, и молния обрушивалась внезапно на всех без исключения».

Она унаследовала от отца вкус к грубоватой лексике и непристойным жестам. Елизавета ругалась, плевала на пол, била кулаком по столу, но могла громко рассмеяться, если была в хорошем настроении. «У меня львиный гнев», – призналась она однажды. Фрейлины боялись ее, потому что в приступах негодования она теряла контроль, могла ударить или наказать иначе. По отношению к тем, кто ей служил, королева умела быть внимательной и ласковой, простой и близкой – и в то же время деспотичной и властной. Но при всем своем переменчивом характере Елизавета никого не оставляла равнодушным. «Она была волшебной феей», – скажет о ней ее крестник писатель Джон Харингтон.

Несмотря на недуги, Елизавета оставалась энергичной и деятельной женщиной вплоть до последних дней жизни. Когда лихорадка или ревматизм не приковывали ее к постели, она продолжала удивлять окружающих своей эрудицией и живостью. Королева любила музыку и гордилась своим умением играть на верджинеле, а современники отмечали ее хороший голос. При дворе постоянно действовал большой оркестр, игравший во время трапез и празднеств. Из Франции и Италии ей привозили самые свежие музыкальные партитуры.

Но ее настоящей слабостью и любимым развлечением были танцы. «Танцы всегда доставляли ей удовольствие, и она не оставила их даже в старости. И не только медленные и торжественные, как павана, но и те, что требовали быстрых шагов и прыжков, – например, гальярда, в которой Елизавета отличалась особой грацией. Нет лучшего способа заслужить ее расположение, чем быть талантливым танцором», – писал Харингтон.

Охота была еще одной из ее страстей. С юных лет Елизавета прекрасно держалась в седле и скакала, как опытная амазонка, заставляя своих придворных дам мчаться следом сквозь густые леса и по бескрайним лугам английской сельской местности. «Она насмехается над своими юными дамами и над их усталостью. Для них это скорее суровая обязанность, чем удовольствие – сопровождать королеву в ее конных прогулках», – писал испанский посол в одном из своих писем королю Филиппу II.

С наступлением теплого времени года другим излюбленным развлечением Елизаветы становились длительные прогулки по Темзе. Это было целое зрелище для простого люда, который с берегов наблюдал за шествием барок, богато убранных бархатом и тканями с золотым шитьем, полных музыкантов, сопровождавших королевскую галеру. Восседая на палубе, изысканно одетая, королева принимала дворян и иностранных послов, которых желала почтить при всех, в торжественной и вместе с тем более непринужденной обстановке.

Зиму двор проводил в Уайтхолле, а в начале весны переезжал в Хэмптон-Корт, Гринвич или Ричмонд. Летом, когда пыль и зловоние заполоняли Вестминстер, королева удалялась в одну из своих загородных резиденций. Ее любимым был величественный дворец Нонсач в Суррее, возведенный по приказу ее отца Генриха VIII. Именно отсюда она начинала свое ежегодное путешествие, сопровождаемая бесконечным кортежем, который составляли знать и обслуживающий персонал всех рангов. Государыня обожала эти поездки по своим графствам, позволявшие ей вырваться из однообразной и обремененной церемониями жизни при дворе и ближе узнать своих подданных различных сословий.

Это были долгие и изматывающие путешествия по пыльным и раскисшим от дождя дорогам. Елизавета преодолевала путь верхом или в позолоченной карете. Простой народ никогда не забывал впечатления от этого великолепного шествия: длинные вереницы навьюченных мулов, телеги с багажом, благородные вельможи на изящно убранных лошадях, носилки с фрейлинами и вооруженная стража, шествующая рядом с блистательной каретой, из которой королева величаво приветствовала собравшихся. При ее прибытии повсюду звонили колокола, а в деревнях царило оживленное ликование. «С простыми людьми она была сама любезность: позволяла каждому подойти, выслушивала жалобы страждущих, принимала прошения собственноручно и следила, чтобы им был дан ход», – отмечал граф Сассекс.

Елизавета оставалась на троне уже 15 лет и сумела сохранить политическую стабильность. Во время своих официальных поездок, выслушивая крестьян и торговцев, она неизменно узнавала от них, что все устали от кровопролитных религиозных войн и сражений с Францией и Шотландией. Сама королева тоже ненавидела войну, истощавшую казну, – не только потому, что не желала новых жертв, но и потому, что считала ее пустой тратой средств. Благодаря ее дипломатическому таланту Англия проживет 27 лет в мире, расцветет торговля и страна станет морской державой. «Возможно, кто-то назовет это моей глупостью – ведь за все время моего правления я не пыталась расширить свои земли и увеличить свои владения. Признаю свою женскую природу и слабость в этом отношении, но я скажу, что никогда не имела в мыслях вторгаться к соседям или отнимать у кого-либо его добро. Мне достаточно царствовать над своими подданными и править как справедливый монарх», – призналась как-то Елизавета одному иностранному дипломату при дворе.

Секрет ее успеха заключался также в верных и исключительно способных советниках, которых она выбрала еще в молодости, после восшествия на трон, и которые по-прежнему оставались рядом. Вокруг нее вились многие фавориты, но настоящих доверенных людей можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Роберт Дадли, граф Лестер, был одним из самых близких людей к королеве. Хотя в прошлом он был ее любовником, теперь она называла его «своим дорогим братом». Отказавшись от брака с Елизаветой, ее бывший камергер со временем возмужал и приобрел опыт в государственных делах. Однако даже ему она не стеснялась давать жесткий отпор. Однажды, когда Дадли вызвал у нее гнев, она на глазах у всей свиты закричала: «Клянусь Богом, милорд! Я вас ценю, но мое расположение – не такая уж редкость, чтобы принадлежать только вам… Если вы думаете, что будете здесь приказывать, я сделаю все, чтобы этого не случилось. В этой стране только один монарх, и это не вы!»

Уильям Сесил, о котором королева с гордостью говорила: «Ни у одного правителя в Европе нет советника, равного моему», оставался ключевой фигурой ее окружения, но с возрастом становился все более осторожным и консервативным. В награду за свою блестящую службу он получил титул барона Бергли и был назначен лорд-казначеем. Его пост государственного секретаря занял Фрэнсис Уолсингем, бывший посол во Франции и главный архитектор внешней политики Англии.

Елизавета правила в мире мужчин, и ее ревность к другим женщинам, особенно молодым и красивым, мешала ей доверять им важные должности. Со временем ее искусство управлять государственными делами только усилилось. Несмотря на наличие фаворитов, она всегда следила за тем, чтобы ни один из них не получил слишком много власти. И лорд Бергли, и Лестер оказывали на нее значительное влияние, но последнее слово всегда оставалось за ней. «Она полностью контролировала свое окружение, даже самые приближенные никогда не имели больше власти, чем та, которую она им даровала… или забирала», – писал современник Роберт Нонтон.

Однако у королевы была склонность к нерешительности, что могло на недели парализовать важные государственные дела. Это свойство больше всего раздражало ее советников и становилось все более выраженным с годами. Не любившая ни героических поступков, ни открытых конфликтов, столь характерных для других монархов, Елизавета предпочитала откладывать важные решения и тянуть время.

«Ее Величество чрезмерно склонна к размышлениям… это делает мою жизнь невыносимой. Время уходит, упускаются возможности, и ничего не решается. Я не могу ни добиться подписания писем, ни отправить уже подписанные; день за днем, час за часом – все откладывается, переносится, оттягивается», – жаловался Томас Смит, бывший государственный секретарь, своему предшественнику и другу лорду Бергли.

Даже ее ближайшие приближенные упрекали королеву в скупости и бережливости, ставшей легендарной. Зарплаты, которые получали чиновники и самые высокопоставленные лица, были весьма скромными по сравнению с другими европейскими дворами. «Среди множества ее редких добродетелей не хватало одной – умения вознаграждать тех, кто этого заслуживает. Если бы она потратила 20 000 или 30 000 фунтов на облегчение участи своих старых слуг и погашение долгов, она стала бы образцом для всего своего пола», – жаловался сэр Роджер Уилбрахам, генеральный прокурор Ирландии.

Хотя королева и не любила войну, ее страна не могла оставаться в стороне от тяжелых религиозных конфликтов, охвативших Францию и Нидерланды. Елизавета и ее бывший шурин Филипп II Испанский сохраняли внешнюю учтивость, но на самом деле не доверяли друг другу. Испанский король мирился с частыми нападениями английских каперов во главе с ловким Фрэнсисом Дрейком на испанские галеоны, перевозившие богатства из колоний по Атлантике в Европу. В то же время Елизавета закрывала глаза на жестокий репрессии, с которыми Испания подавляла протестантское восстание во Фландрии. С 1549 года испанский монарх правил «семнадцатью провинциями», составлявшими Нидерланды, включая Голландию и Фландрию, и часть из них исповедовали кальвинизм. Армия Филиппа II жестоко подавляла мятежи протестантов под предводительством Вильгельма Оранского, Елизавета же тайно оказывала последнему финансовую поддержку – и не только по религиозным соображениям: одним из главных источников дохода Англии был экспорт шерсти, а Нидерланды были ее основным рынком сбыта.

Недоверие Елизаветы в отношении короля Филиппа II было настолько велико, что в апреле 1572 года она подписала с Францией Блуасский договор. В соответствии с этим союзом Англия и Франция обязались оказывать друг другу помощь в случае нападения третьей державы. В то время Францией правил слабый и болезненный король Карл IX, находившийся под сильным влиянием своей могущественной матери Екатерины Медичи. Как и Елизавета, та считала Испанию потенциальным врагом. Этот союз был особенно выгоден для Англии, поскольку включал в себя выгодные торговые соглашения. Втайне ведя переговоры с Францией, английская королева, чтобы избежать вооруженного конфликта с Испанией, продолжала двойную игру и писала Филиппу ласковые письма, выражая ему свою «искреннюю дружбу».

Но Елизавета не могла представить, что всего через четыре месяца после подписания Блуасского договора произойдет событие, которое изменит весь политический расклад. В ночь с 23 на 24 августа 1572 года в Париже началась резня гугенотов – французских протестантов, – устроенная фанатичными католиками при поддержке королевских войск. Тысячи гугенотов были зверски убиты, и кровавое насилие быстро перекинулось на другие города королевства. Причиной стал страх перед растущим влиянием на молодого Карла IX лидера протестантской партии адмирала Гаспара Колиньи. Екатерина Медичи, опасаясь неминуемой гражданской войны, убедила сына, что протестанты якобы готовят заговор против него, и для предотвращения переворота необходимо немедленно подавить мятеж и уничтожить главных вождей гугенотов.

«Эта весть глубоко потрясла мое королевство», – с печалью призналась Елизавета своим приближенным. Массовое убийство гугенотов вызвало огромный резонанс по всей Европе, и королева оказалась в весьма щекотливом положении. Как глава протестантской церкви Англии, Елизавета не могла остаться равнодушной к трагическим событиям, особенно когда жертвами стали люди, погибшие за свою протестантскую веру. Народ Англии вышел на улицы, требуя разрыва отношений с королем Карлом IX, которого называли «кровавым Иродом». Ее советники, Лестер и Уолсингем, настаивали на том, чтобы она выступила в защиту сторонников Реформации в Нидерландах, восставших против испанского владычества. Но Елизавета глубоко уважала божественное право монархов и никогда бы не пошла против одного из своих «братьев», законного государя, помазанного Богом, как бы ни осуждала его политику.

Несколько дней спустя французский посол запросил аудиенцию, чтобы изложить официальную версию случившегося. Елизавета тщательно подготовила прием: она встретила его холодно и сдержанно, вся в черном с головы до пят, в окружении придворных, также облаченных в траур. Дипломат попытался оправдать произошедшее, заявив, что адмирал Гаспар Колиньи якобы готовил заговор с целью убийства короля и его семьи. Королева приняла эти объяснения, но не преминула выразить «глубокую скорбь по поводу столь обильного кровопролития».

Чтобы сохранить союз с Францией и при этом продемонстрировать справедливость перед своими подданными, она решила пойти на символический шаг солидарности: открыть двери своего королевства для всех гугенотов, которые, спасаясь от преследований, желали покинуть Францию. Это был блестящий дипломатический маневр, и благодаря своей осторожности и мудрости, столь раздражавших ее советников, Елизавета вновь вышла победительницей.

Пока Елизавета разбиралась с серьезными внешнеполитическими вызовами, ее племянница Мария Стюарт с настойчивостью требовала немедленного возвращения в Шотландию и восстановления своих прав на престол. Елизавета упорно игнорировала эти требования, особенно после раскрытия заговора Ридольфи, в который Мария оказалась замешана. В результате королева Англии официально признала ее сына Якова VI законным королем Шотландии.

После Варфоломеевской ночи и поддержки, оказанной Елизаветой мятежникам в Нидерландах, у английских католиков и даже у короля Испании появилось еще больше причин стремиться к освобождению Марии Стюарт и восстановлению католицизма в Англии. Опасаясь, что ее сторонники все же добьются цели, Елизавета решила еще больше ужесточить условия заключения своей соперницы. «Королева Шотландии жалуется на суровое обращение, но все ее беды – следствие ее дурных поступков. Я все поняла относительно ее амбиций, и, если бы она согласилась на мое предложение, то сегодня жила бы в мире и покое», – сказала королева.

После почти 14 лет сравнительно сносного содержания в замке Шеффилд, где она пользовалась определенной свободой и вниманием своего стража графа Шрусбери, Мария была переведена сначала в Уингфилд-Мэнор, а затем снова в сырую и зловонную крепость Татбери, где за ней стал наблюдать сэр Эмиас Полет. Новый надзиратель оказался фанатичным кальвинистом-пуританином и обращался с узницей с непреклонной суровостью. Мария оказалась практически полностью изолированной от внешнего мира. До появления Полета у нее еще сохранялась возможность тайно переписываться с внешним миром, передавая зашифрованные письма через преданных слуг. Но с его появлением охрана в Татбери была усилена, визиты запрещены, а прежняя свита заменена на новую. Марию больше не выпускали гулять за пределы замка – только на крышу или во внутренний двор. Ей запретили посещать мессу и даже раздавать милостыню беднякам. «Если эта дама сбежит, я не заслужу никакого прощения, – писал Полет Уолсингему. – Прежде чем она убежит, я сделаю все, чтобы ее убили».

Мария не знала, что новый государственный секретарь королевы Англии сэр Фрэнсис Уолсингем, занимавшийся внешней политикой, создал сложную шпионскую сеть, чтобы разоблачить любую попытку католических заговорщиков освободить ее или свергнуть Елизавету. Его внедренные агенты внимательно следили за Марией, перехватывали ее письма, расшифровывали ее изобретательные секретные коды и подслушивали ее разговоры. Постепенно Уолсингем сужал круг, собирая доказательства, которые предопределили ее трагическую судьбу. Его шпионы случайно обнаружили у одного иезуита, отца Кричтона, секретные документы. В них замышлялся заговор с целью убийства Елизаветы, возведения Марии Стюарт на английский трон и восстановления католицизма в королевстве. Когда стало известно об этих серьезных фактах, английский парламент издал Закон о безопасности королевы. Отныне в случае обнаружения заговора с целью свержения единственной и законной королевы Англии должен был немедленно вступить в силу приказ о казни Марии Стюарт, независимо от того, была ли она напрямую замешана в покушении.

Елизавета с тревогой следила за развитием событий, и, хотя Мария отрицала какую-либо связь с отцом Кричтоном и утверждала, что ничего не знала о плане свержения, английский народ начал тревожиться и требовать ее казни. В 1585 году Мария Стюарт находилась в английском плену уже 17 лет, но ее боевой дух оставался прежним. На Рождество, так как она больше не могла выносить нездоровую атмосферу замка Татбери, было решено перевести ее в резиденцию графа Эссекса в Чартли – окруженное рвом старинное поместье. Королева Елизавета понимала, что Мария никогда не сдастся, и за несколько месяцев до этого, в последней попытке ей помочь, написала письмо ее сыну, Якову VI Шотландскому. В письме она сообщала, что из милосердия готова позволить его матери вернуться в свою страну и править вместе с ним.

К ее удивлению, юный король, которому уже исполнилось 18 лет и который рассчитывал унаследовать английскую корону, отклонил это предложение. Он не испытывал никакого желания делить трон с обвиненной в заговоре матерью, которую он едва помнил и чье возвращение могло дестабилизировать его царствование. Для Марии это стало жестоким ударом, и она почувствовала себя покинутой на произвол судьбы. Несколько дней она провела в постели из-за болезни. «Предупреждаю вас, – ответила она сыну угрожающе, – что я – ваша настоящая и единственная королева. Больше не смейте оскорблять меня этим титулом „королева-мать“… В Шотландии нет иного короля или королевы, кроме меня».

Год за годом Фрэнсис Уолсингем продолжал собирать доказательства, чтобы убедить свою повелительницу в том, что Мария Стюарт «представляет собой ее самого опасного и грозного врага». Однако до сих пор у него не было на руках ничего действительно весомого, что позволило бы обвинить ее напрямую. Но утром 25 июля 1586 года, когда глава английской разведки срочно потребовал аудиенции, Елизавета поняла, что дело крайне серьезное. Уолсингем сообщил, что его люди перехватили письмо, спрятанное в двойном дне бочонка с пивом, и что это была неопровержимая улика. В письме, которое позже получило название «кровавого», шотландская королева открыто призывала к убийству Ее Величества. Прочтя документ, Елизавета была потрясена и испугана, словно «пораженная молнией». Среди прочего в нем говорилось следующее: «Чтобы избавиться от самозванки, от повиновения которой мы освобождены ее отлучением от Церкви, у нас есть шесть знатных рыцарей, все – проверенные друзья, которые ради католицизма и во имя Вашего Величества готовы совершить это трагическое деяние».

На публике Елизавета сдержала свои эмоции, но в душе кипела от гнева, чувствовала себя преданной и изнуренной. Почти 20 лет ее отношения с Марией переживали множество взлетов и падений, морально истощая ее, однако между ними всегда сохранялось взаимное уважение.

В юности Елизавета также была отстранена от двора и заточена в Тауэре и мрачных замках и, подобно Марии, никогда не сдавалась. Прежде чем осудить ту, кого в течение столь долгого времени называла «своей единственной и глубоко любимой сестрой», она потребовала более веских доказательств – а вдруг расшифровка письма была подделана? В августе 1586 года по ее приказу был произведен тщательный обыск личных покоев Марии Стюарт. В ходе обыска были изъяты новые документы и письма ее французских родственников, герцогов Гизов, и посланников Филиппа II, без всяких сомнений, доказывавшие ее участие в заговоре.

21 сентября Марию Стюарт арестовали и перевезли из Чартли в замок Фотерингей в графстве Нортгемптон, где началось следствие под наблюдением комиссии, назначенной ее извечным врагом Уильямом Сесилом. Из замка Ричмонд королева Елизавета с тревогой следила за ходом процесса, но ни разу не явилась лично. В большом зале, где заседал суд, символический трон Ее Величества оставался пустым. Мария Стюарт и Елизавета Тюдор так никогда и не встретились. Королева Шотландии знала, что приговор уже вынесен, и, рыдая, все отрицала, повторяя: «Я бы никогда не погубила свою душу, затеяв заговор против моей дорогой сестры».

Через два месяца допрос завершился, и комиссары признали Марию виновной. В возрасте 43 лет, больная и постаревшая, шотландская королева ждала реакции своей тети на этот приговор. На 29 октября было назначено заседание парламента, на котором предстояло обсудить это щекотливое дело, но впервые за все свое правление Ее Величество не явилась. «Я желаю избежать постыдных слов и потому решила не присутствовать», – заявила она.

Когда до узницы дошла новость о приговоре, она, по свидетельству ее слуг, рассмеялась. Для Марии, хотя ее и признали виновной, это было величайшей победой. Она знала: если Елизавета отдаст приказ о казни королевы, помазанной Богом, это будет страшное святотатство – преступление, которое вызовет возмущение у других монархов Европы и из-за которого ее будут помнить веками. Елизавета столкнулась с самым тяжелым выбором за все время своего правления. В течение шести долгих месяцев она пыталась оттянуть исполнение приговора Марии Стюарт, несмотря на давление со стороны парламента и английского народа, требовавших покончить с «опасной ведьмой Шотландии». Королеву терзала не только мысль, что убийство иностранной монархини создаст опасный прецедент, но и страх перед ответной реакцией католических держав, таких как Франция или Испания.

Встретившись со столь тяжелой ответственностью, Елизавета вызвала к себе своего секретаря Фрэнсиса Уолсингема и холодно заявила, что наилучший выход – это «незаметно избавиться от пленницы». Она приказала ему связаться с ее тюремщиком Эмиасом Поулетом и передать от ее имени распоряжение «лишить эту королеву жизни прямо в ее покоях, дабы устранить постоянную угрозу, которую она представляет для Ее Величества». Но Поулет отказался подчиниться, сославшись на голос совести. Узнав об этом, Елизавета в гневе воскликнула: «Как же утомляют меня эти щепетильные и нежные слуги, что все обещают, а потом ничего не исполняют, перекладывая всю тяжесть на мои плечи!»

В конце концов сама Мария Стюарт, устав бороться и ждать, приняла решение за нее. В ноябре 1586 года она написала своей тете письмо, в котором от всей души просила положить конец ее невыносимым страданиям и подписать смертный приговор: «Госпожа, благодарю Бога от всего сердца за то, что Он исполнил мое желание и приблизил конец моей жизни. Я не прошу отсрочки, ибо имела достаточно времени, чтобы познать все ее горечи».

Когда Елизавета прочла эти строки, то расплакалась, хотя в глубине души уже знала, что пути назад нет и Мария Католическая должна умереть. 1 февраля 1587 года, после долгих колебаний, королева позвала своего секретаря Дэвисона и велела принести ей ордер на казнь. Она подписала его, добавив с мрачной усмешкой: «Покажите его по пути Уолсингему и проследите, чтобы от чтения его не хватил удар». Уильям Сесил созвал всех советников и распорядился немедленно доставить ордер в Фотерингей.

Через семь дней Мария Стюарт, которой еще не исполнилось 45 лет, твердым шагом взошла на эшафот, установленный в большом зале замка. Когда палачи помогли ей раздеться, под ее черным платьем обнаружился алый корсаж – цвет мученичества в католической церкви. Ее последними словами перед казнью стали: «В руки Твои, Господи, предаю дух мой».

Когда Елизавету известили о том, что Мария Стюарт обезглавлена, с ней случился нервный срыв. «Ее лицо изменилось, голос задрожал, и ее внезапно охватило глубокое горе; она оделась в траур и горько рыдала», – говорится в «Анналах» Уильяма Кэмдена. В последующие дни у нее пропал аппетит, она не хотела никого видеть и страдала от бессонницы. Но больше всего поразила реакция королевы Елизаветы, когда она в драматичной и театральной манере обвинила Дэвисона и членов Совета в том, что они не последовали ее указаниям. Елизавета неоднократно отрицала, что сама отдала приказ об исполнении приговора, заявляя, что намеревалась «воспользоваться своим правом на помилование». Она велела наказать «виновных» в смерти Марии и отправила несчастного секретаря в Тауэр. В конце концов по мудрому совету лорда Бакхерста, опытного и преданного юриста, Елизавета отказалась от мести, и Дэвисона освободили после уплаты крупного штрафа.

Охваченная раскаянием, Елизавета написала несколько писем, одно из которых было адресовано Якову VI, где она выражала сожаление по поводу кончины его матери: «Мой дорогой брат, хочу, чтобы вы знали, в каком горе пребывает моя душа из-за этого прискорбного происшествия, случившегося помимо моей воли». Яков VI, прекрасно осознававший, что является вероятным наследником английской короны, ответил королеве письмом, полным сочувствия: «…вы полностью отстранились от участия в этом ужасном событии. Желаю, чтобы ваше благородное поведение стало известно всему миру». Новость об исполнении приговора над Марией Стюарт, вопреки опасениям Елизаветы, не спровоцировала вооруженного нападения ни со стороны Шотландии, ни со стороны Франции, где в то время правил король Генрих III.

Большинство англичан почувствовали облегчение после смерти Марии, но в Испании эта весть была воспринята с негодованием. До тех пор Филипп II не решался объявить войну Англии, несмотря на раздражение, вызываемое у него нападениями английских каперов. Но, несмотря на прозвище Филипп Осторожный, король изменил свою позицию после казни королевы Шотландии. Он решился не только отомстить за ее смерть, но и воспрепятствовать тому, чтобы английская корона перешла к его сыну – «еретику» Якову VI. Испанского монарха все сильнее привлекала мысль самому занять английский трон, ссылаясь на свое происхождение от Ланкастеров.

Уже некоторое время Филипп II собирал мощный флот, с помощью которого намеревался напасть на Англию и заодно очистить моря от пиратов. Хотя англичане не имели права участвовать в освоении Нового Света, поскольку Испания и Португалия обладали на него исключительными правами, Елизавета умело использовала ситуацию, извлекая выгоду из богатств, которые испанские галеоны доставляли из американских колоний. Она разработала план: предоставлять убежище в своем королевстве всем искателям приключений, готовым нападать на испанские корабли, – в обмен на часть добычи.

Королева все еще колебалась перед тем, как вступить в войну, но под давлением Совета дала свое согласие на экспедицию под предводительством Фрэнсиса Дрейка. Два месяца спустя после казни Марии Стюарт грозный корсар вышел из Плимута с двадцатью кораблями и направился в Испанию. Английская эскадра внезапно прибыла в Кадис 29 апреля 1587 года и за считаные часы уничтожила 33 испанских корабля, а также склады флота и постройки порта. Обратно она увезла четыре галеона, груженные провизией и военным снаряжением. «Я выдрал бороду у короля Испании», – шутил Дрейк, празднуя успех набега. Для Филиппа II это стало величайшим унижением, и после внезапной атаки он начал активно готовиться к войне.

С течением времени королева Елизавета перестала уделять внимание угрозе со стороны Испании, несмотря на то что ее советники постоянно предупреждали ее о подготовке «врагом» мощного флота, который намеревался атаковать ее королевство. Король Филипп II не забыл нанесенного оскорбления, и в конце мая 1588 года грозная армада, состоявшая из 130 кораблей, 19 000 солдат и 8000 моряков, отправилась покорять Англию.

Плавание началось с дурных предзнаменований, и вскоре сильные бури нанесли серьезные повреждения испанским кораблям. Дизентерия и лихорадка ослабили экипаж. Когда в конце июля флот добрался до берегов Англии, погода стояла такая же ненастная, как зимой. Новые шторма, кораблекрушения и беспощадные атаки английских судов, более легких и лучше приспособленных к морскому бою, принесли победу Англии.

Через восемь дней после кровавого сражения по приглашению своего друга Роберта Дадли, отвечавшего за сухопутную оборону, королева прибыла в лагерь в Тилбери, чтобы воодушевить свои войска.

Елизавета I Английская, с покрытым белилами лицом, в серебряном шлеме с плюмажем, одетая, как отважная амазонка, в серебряную кирасу и бархатную юбку, предстала перед своими солдатами, словно мираж. Верхом на белом коне и, осознавая значение этого зрелища, высоко подняв серебряный жезл, королева и произнесла речь, ставшую частью ее легенды: «Мой любимый народ! Страх – удел тиранов… Вот я среди вас… чтобы жить или умереть, как и вы, жертвуя ради Бога, ради своего королевства и ради народа, своей честью и даже кровью. Да, у меня хрупкое и слабое женское тело, но сердце у меня – королевское, причем короля Англии! И я считаю недопустимым и унизительным, если пармский герцог из Испании или какой-либо там князь с материка осмелится вторгнуться в границы моего королевства. Если потребуется, я сама возьму в руки оружие. Я буду вашим военачальником и судьей».

После этих трогательных слов ее воины пали на колени в грязь, плача от волнения и ослепленные величием своей королевы, которую почитали как божество. Елизавета никогда не забудет этот миг – величайшую победу ее долгого правления.

По возвращении королевы в Вестминстер ее встретили с великим ликованием. Были отчеканены памятные медали, и она присутствовала на торжественном благодарственном богослужении в соборе Святого Павла. Елизавета прибыла туда во всей своей царственной славе «в триумфальной колеснице в форме трона, с императорской короной на голове, влекомая двумя белыми, как молоко, лошадьми». По всей стране звонили колокола и вспыхивали костры радости.

Однако спустя несколько дней многие англичане испытали горькое разочарование, узнав, что Елизавета приказала расформировать лагеря и бросила на произвол судьбы солдат и моряков, раненных в сражении. Больные тифом, голодные, многие из этих молодых людей скитались по городам и деревням, живя на подаяние.

Среди жертв эпидемий и болезней оказался и Роберт Дадли, граф Лестер, скончавшийся от простуды в Тилбери. Эта новость стала тяжелым ударом для Елизаветы, от которого она так и не оправилась. Она потеряла свою великую любовь, своего доверенного и верного друга, с которым ее связывали долгие 30 лет. Несмотря на то что Дадли был женат на Леттис Ноллис, ее троюродной племяннице, он навсегда занял особое место в сердце королевы. Елизавета хранила как реликвию письмо, которое Лестер прислал ей с поля боя за несколько дней до своей смерти. Она положила его в маленький ларец, на котором собственноручно написала: «Его последнее письмо», и держала этот ларец у своей постели до конца жизни.

Потеря возлюбленного ознаменовала для нее конец целой эпохи. С его смертью ушла и ее молодость. Королева заперлась в своих покоях, запретила придворным дамам ее беспокоить и несколько дней никого не принимала. Даже старый Сесил не смог уговорить ее выйти из уединения. В тот момент, когда ее популярность достигла апогея и подданные любили и прославляли ее, она чувствовала себя безутешной вдовой и горевала по утрате своей великой любви.