Когда англичане разгромили так называемую Непобедимую армаду, Елизавета стояла на пороге тридцатилетия своего правления. Для большинства ее подданных, не знавших другого монарха, вся заслуга принадлежала их любимой королеве-деве. Победа над испанским флотом вызвала волну патриотического воодушевления.

Она сама с гордостью говорила своим послам: «Я – самая английская женщина во всем королевстве». Елизавета с удовольствием принимала знаки любви и почтения, оказываемые ей. Рыцари преклоняли перед ней колени, целовали ей руки и подол роскошных одежд, поэты посвящали ей стихи, и все стремились ее ублажить.

Хотя, казалось, Елизавета наслаждалась моментом славы, она не могла скрыть тоску и грусть. После смерти Роберта Дадли она все более ощущала одиночество. Один за другим исчезали ее старейшие министры и самые преданные люди, такие как ее секретарь и «глава шпионов» сэр Фрэнсис Уолсингем. Из числа ее первых соратников в живых оставался лишь престарелый Уильям Сесил, которому уже было за 70. Во дворце появилась новая волна молодых, дерзких и честолюбивых придворных, готовых на все, чтобы завоевать ее благосклонность. Самым надменным и вызывающим среди них был Роберт Девере, второй граф Эссекс, пасынок ее прежнего фаворита. Этот статный молодой человек был одним из шестерых детей от первого брака Леттис Ноллис, а после смерти отца воспитывался под опекой Сесила. Позднее отчим Роберт Дадли воспитывал его как собственного сына. Елизавете было уже 53 года, но она не могла скрыть восхищения этим отважным и обаятельным кавалером, умевшим красиво льстить ей.

В последующие месяцы королева и граф Эссекс стали неразлучны. Они совершали долгие романтичные прогулки верхом по паркам и лесам в окрестностях Лондона. По вечерам, когда залы Уайтхолла пустели, они часами играли в карты или в шахматы, весело смеясь и делясь откровениями. «Милорд Эссекс не возвращается домой до тех пор, пока не начинают петь утренние птицы», – шептались в коридорах дворца. В 1587 году она назначила его своим главным оруженосцем, а год спустя посвятила в рыцари ордена Подвязки. Ему было всего 23 года, и столь стремительное возвышение вызывало сильное недовольство при дворе. Поведение королевы вызвало новый скандал и породило волну слухов – не только из-за разницы в возрасте, но и из-за их родства.

Однако графу было чуждо придворное окружение, и он мечтал о военных подвигах. Елизавета, окрыленная морской победой над испанской армадой, вновь вдохновилась на финансирование новых экспедиций. Весной 1589 года граф попросил у королевы разрешения отправиться в поход на Португалию, организованный Фрэнсисом Дрейком, чтобы уничтожить остатки испанского флота. Король Филипп II готовился к реваншу и строил второй флот для нападения на Англию. Елизавета, не желая расставаться со своим фаворитом, категорически запретила ему покидать королевство. Но он ослушался ее приказа и в ночь на 3 апреля ускакал галопом, оставив королеве записку с извинениями за свое поведение.

Два дня спустя он прибыл в Плимут и тут же поднялся на борт одного из кораблей Ее Величества. Когда Елизавета узнала об этом, ее охватила ярость, и она направила гонца с письмом к адмиралу Дрейку, в котором говорилось: «…Что касается графа Эссекса, если он сейчас находится среди вашей эскадры, мы повелеваем без всяких отговорок немедленно отправить его обратно ко двору. Вы лично будете нести ответственность за исполнение этого приказа». Но угрозы королевы пришли с опозданием – Эссекс уже находился у берегов Испании. На этот раз англичане потерпели унизительное поражение, потеряв 40 судов после нападений на Ла-Корунью и Лиссабон.

Когда граф вернулся в Лондон, ему пришлось набраться мужества, чтобы вынести гнев своей повелительницы. Елизавета, после взаимных криков и упреков, в конце концов простила его. В тот же вечер их видели весело танцующими вместе на приеме в честь фламандского посла – будто ничего и не произошло.

«Приступы ярости Ее Величества становятся все более частыми и непредсказуемыми», – писал один из членов ее Совета. Именно так произошло, когда спустя несколько месяцев Елизавета узнала, что Эссекс женился. Вспышка гнева длилась недолго – не более двух недель. Избранницей стала вдова сэра Фрэнсиса Уолсингема, и королева не возражала. Этот брак никак не повлиял на их отношения: граф продолжал использовать все свое обаяние, чтобы получить новые милости монархини. Они обменивались страстными письмами, в которых клялись друг другу в вечной любви и вспоминали, что «созданы друг для друга и ничто не сможет их разлучить».

Но с возрастом характер Елизаветы становился все более раздражительным, подозрительным и вспыльчивым. Ее приступы ревности, случавшиеся все чаще, вызывали насмешки придворных. Королева прекрасно знала, что, пока Эссекс писал ей любовные послания, он одновременно ухаживал за другими дамами при дворе, например за леди Говард. Однажды, как вспоминал Джон Харингтон, она решила взять реванш. «Ее Величество недовольна леди Мэри Говард, поскольку та пользуется особыми знаками внимания и любви со стороны графа Эссекса. Это очень огорчает королеву, которая желает, чтобы все ее фрейлины сохраняли девственность, как и она сама. Леди Мэри явилась во дворец в роскошном платье, расшитом жемчугом, и Ее Величество попросила у нее его примерить. Надев платье и немного покрасовавшись, она заметила: „Это платье мне не идет: оно слишком короткое. Тебе оно тоже не подходит – слишком роскошное. Нам с тобой оно не к лицу“». Платье было возвращено его владелице, которая после такого публичного унижения больше не осмелилась надевать его при дворе.

В 1591 году наследник французского престола Генрих IV, протестант, не пользовавшийся любовью своих католических подданных, обратился за помощью к Елизавете, чтобы укрепить свою власть в королевстве.

Государыня, не желавшая ввязываться в новые войны и нести ненужные расходы, в конце концов решила помочь и отправила армию из 4000 человек в Нормандию на помощь гугенотам. Эссекс, которому исполнилось 25 лет и чья недавнее женитьба не усмирила жажду приключений, умолял королеву назначить его командующим войсками. Он считал это уникальной возможностью достичь славы и почета, о которых так мечтал. Елизавета, считая своего любимца недостаточно зрелым, отказала ему. Французский посол при дворе Бовуар Ля Нош, близкий друг графа, писал королю Генриху: «Милорд Эссекс сказал мне, что королева трижды отказала ему, и он простоял перед ней на коленях по меньшей мере два часа…»

Но Эссекс добился своего и отправился в путь 21 июля 1591 года. Хотя он был в восторге от того, что покидает двор и участвует в новом походе, из Дувра он написал королеве письмо, в котором выражал глубокую тоску от разлуки: «Моя самая дорогая госпожа, не могу завершить этот день, не выразив своего страдания от расставания с вами. Я не познаю радости, пока не завершится это французское дело и снова не вкушу сладость вашего присутствия».

Но поход обернулся очередным оглушительным провалом из-за безрассудства и военной некомпетентности ее любимца. Елизавета пришла в ярость, узнав, что он вновь ослушался ее приказов. Хотя граф Эссекс и писал ей трогательные письма, во дворце королева встретила его холодно и сдержанно. И все же, несмотря на череду неудач, Елизавета снова оказала поддержку Эссексу вопреки мнению своих советников. Были и другие провальные экспедиции, но катастрофа 1595 года нанесла ей особенно тяжелый моральный удар.

В 1596 году Фрэнсис Дрейк и Джон Хокинс, великие герои морских авантюр, уговорили ее вновь выйти в море и возобновить прежние подвиги.

На этот раз целью экспедиции было нападение на испанские поселения в Карибском море и основание постоянной английской колонии в Панаме. Однако испанцы опередили англичан, и эта миссия стоила жизни как Дрейку, так и Хокинсу. Разгромное поражение, понесенное под руководством двух самых грозных корсаров, продемонстрировало превосходство испанского флота.

В том же году король Филипп II, тяжело больной подагрой, продолжал управлять своей обширной империей из кабинета дворца в Эскориале. Он сильно постарел, страдал от невыносимой боли, но все еще был одержим идеей отомстить Елизавете. С годами его ненависть к этой «королеве-еретичке», которая уже 38 лет бросала ему вызов, только усилилась. Чувствуя приближение смерти, он думал лишь о том, как напасть на Англию, чтобы восстановить честь, которой был нанесен урон в прошлом.

У графа Эссекса также была мечта – пойти по стопам своего кумира Фрэнсиса Дрейка и навсегда покончить с испанской угрозой. Он убедил королеву, что можно повторить успех похода на Кадис 1587 года и уничтожить эскадру, которую король готовил для высадки на английском побережье. «Ваше Величество тем самым станет владычицей морей – это самый прославленный титул, о каком можно мечтать в этом мире», – с восторгом сказал Эссекс. Елизавета согласилась, чтобы ее любимец и великий адмирал Чарльз Говард, лорд Эффингем, возглавили морскую операцию – одну из самых масштабных, когда-либо предпринятых Англией. Накануне отплытия, в июне 1596 года, граф получил от Елизаветы проникновенное письмо, в котором она выражала тревогу за его безопасность: «Молю Бога оберегать тебя, мой верный Роберт, и чтобы твое возвращение сделало меня счастливой, а тебя – лучшим. Пусть Господь благословит тебя так, как сделала бы я сама, будь я рядом с тобой, как мне того хочется». Перед самым отплытием из Плимута граф все же нашел время, чтобы ответить своей государыне: «Смиренно целую ваши царственные прекрасные руки, и вся моя душа изливается в пылком, ревнивом стремлении к истинной радости для дорогого сердца Вашего Величества, которое должно считать меня самым смиренным и преданным своим вассалом. Эссекс». Елизавета сохранила это письмо, как и все прочие, что получала от своего галантного рыцаря, и с наслаждением перечитывала их в его отсутствие. Но план не осуществился, как было задумано. Хотя английские корабли действительно смогли проникнуть в бухту Кадиса, а войска лорда Эссекса захватили город и его крепость, добыча оказалась ничтожной. Королева Елизавета, вложившая немалые средства в экспедицию, была крайне недовольна, поскольку не удалось даже покрыть расходы на операцию. Эти волнения и разочарования ослабили ее здоровье. Тем летом она заболела и была вынуждена соблюдать постельный режим. Ее мучили бессонница, сильные головные боли, она жаловалась на острую боль в груди. Но, как и прежде, отказалась вызвать врача. Елизавете исполнялось 63 года, и, хотя спустя несколько недель она оправилась, ее хрупкое здоровье серьезно тревожило министров. По возвращении граф Эссекс был встречен в Лондоне как герой, и даже Филипп II, узнав о подробностях нападения, признавался: «Среди еретиков никогда не бывало подобного дворянина». Королева, услышав об этом, пришла в еще большую ярость и приняла его с глубочайшим раздражением. Ей было неприятно, что один из ее подданных, и особенно ее фаворит, вызывает столь восторженное восхищение у народа.

По словам очевидцев, Елизавета в сердцах воскликнула: «Здесь только одна государыня – и никакого государя!» Досада королевы стала очевидной, когда еще до возвращения Эссекса она назначила на должность государственного секретаря, которую страстно желал занять фаворит, его соперника – молодого сэра Роберта Сесила, сына ее бывшего советника.

Смерть Уильяма Сесила, которого королева называла «своей душой», летом 1598 года произвела на нее такое сильное впечатление, что она ощущала глубокую пустоту. Елизавета навещала его во время его долгой болезни и, по свидетельствам очевидцев, «сама нежно кормила его с руки и осыпала словами искренней привязанности». Рядом с ней уже не оставалось никого, кто знал бы ее молодой, независимой и мятежной принцессой, решившей править в мире мужчин в одиночку. К этой горькой утрате добавилась спустя всего месяц смерть короля Филиппа II – ее великого врага. С его уходом завершилась целая эпоха, и, хотя в последние годы она испытывала к нему лишь ненависть, но не могла не вспомнить, как когда-то познакомилась с ним и как он пытался помочь ей, заступившись за нее перед сводной сестрой Марией Тюдор.

В те дни ученый Фрэнсис Бэкон, племянник престарелого Сесила, написал графу Эссексу откровенное письмо: «Вы один из тех людей, чья гордая натура не может подчиняться никому. Ваша популярность огромна, и армия – на вашей стороне. В связи с этим я задаюсь вопросом: не слишком ли опасна такая ситуация для монарха? Позвольте напомнить: Ее Величество – женщина и, кроме того, по природе своей недоверчива». Эссекс должен был бы прислушаться к словам своего мудрого друга, потому что королева уже начинала уставать от его заносчивости. В 1598 году он стал главным действующим лицом сцены, невиданной доселе при дворе. Это произошло во время заседания Совета, на котором обсуждалась необходимость назначения человека, способного восстановить королевскую власть в Ирландии, охваченной кровавым восстанием. Елизавета, не терпевшая, когда ей перечили, настаивала на своем выборе, а ее фаворит, продвигая кандидатуру своего друга, возражал слишком настойчиво. Тогда она заявила, что решение уже принято и что последнее слово – за ней. Эссекс, глубоко оскорбленный, поднялся и с презрительным выражением лица повернулся к ней спиной. В ответ королева вскочила и ударила его кулаком по голове. Молодой человек схватился за шпагу, но Чарльз Говард, первый граф Ноттингем, встал между ними, чтобы защитить государыню. «Это оскорбление, – бросил Эссекс в лицо королеве, – которое я не намерен терпеть. Я бы не стерпел этого даже от вашего отца». Воцарилась ледяная тишина, и граф, вне себя от ярости, покинул зал, выкрикнув, что больше никогда не переступит порог двора.

На следующий день во дворце не говорили ни о чем другом. Все ждали, как отреагирует королева на столь тяжелое оскорбление. Одни полагали, что она велит арестовать его и повесить, другие говорили, что несколько советников просили Эссекса принести извинения королеве, если он хочет сохранить свою жизнь. Но тот надменно ответил, что ни за что не унизится и что не может просить прощения за оскорбление, которого не совершал. И он не только не раскаивался, но и, удалившись в свою резиденцию Уонстед-Хаус под Лондоном, написал Елизавете длинное письмо, упрекая ее: «…Я никогда не был гордецом до тех пор, пока Ваше Величество не попыталось слишком меня унизить. И теперь, когда моя судьба столь печальна, мое отчаяние будет таким же, каким была моя любовь: без раскаяния…» Королева знала, что все взгляды прикованы к ней, но не предприняла никаких мер против Эссекса. Многие решили, что она простила его. Но как бы ни была она к нему привязана, ей становилось очевидно, что он человек непредсказуемый и представляет серьезную угрозу. Несколько дней спустя граф узнал, что английская армия потерпела серьезное поражение от повстанцев в Ирландии, и решил снова предложить свои услуги Ее Величеству. Он направился во дворец Уайтхолл, где находилась Елизавета, но, к своему удивлению, услышал отказ. «Он достаточно поиграл со мной, – сказала она, – а теперь настала моя очередь немного повеселиться». Государыня ждала лишь одного – извинения, и до тех пор, пока оно не последует, она не намеревалась принимать его при дворе.

Осенью 1599 года, когда восстание охватило всю Ирландию, королева и ее советники решили направить туда миссию с целью захвата его предводителя – мятежного Хью О’Нила, графа Тайрона. Эссекс, мечтавший вернуться на поле битвы, убедил Елизавету назначить его главой армии. Королева, желая избавиться от него или, возможно, надеясь, что он потерпит неудачу и погубит свою карьеру, назначила его «лейтенантом и генерал-губернатором Ирландии». Хотя внешне между ними наступило примирение, после напряженного конфликта в Совете доверие между ними было окончательно подорвано.

В конце марта Эссекс отправился в Ирландию во главе войска, насчитывавшего 16 000 пехотинцев и полторы тысячи всадников. Лондонцы вышли на улицы, чтобы проводить его громкими возгласами и аплодисментами. Но экспедиция окончилась настоящей катастрофой, потому что граф не был выдающимся военачальником и, как обычно, проигнорировав предостережения Елизаветы, допустил роковую ошибку. В отчаянии от неспособности подавить восстание он согласился встретиться с Тайроном и подписал перемирие от имени Ее Величества без ее разрешения.

Когда весть дошла до двора, королева пришла в ярость. Уже три месяца она с нетерпением ждала донесения о разгроме главного мятежника, а вместо этого Эссекс вступил с ним в переговоры. В письме, полном упреков, она написала ему: «Тайрон всегда искал подобных уловок. Доверять его клятвам так же наивно, как верить в религию самого дьявола… Мы поражены тем, что вы разговаривали с этим предателем полчаса без свидетелей, без ваших офицеров. Ради честности дела и собственной безопасности вы обязаны были пригласить свидетелей».

Тем временем при дворе поползли слухи о том, что бывший фаворит замышляет предательство: он якобы собирается вернуться в Лондон с верными ему людьми, чтобы свергнуть правительство и заставить королеву признать его своим официальным наследником.

Прибыв в столицу, лорд Эссекс направился прямо в замок Нонсач, где находился двор. Усталый, запыленный и измазанный грязью после долгого путешествия, он ворвался в королевские покои, не встретив на своем пути ни малейшего сопротивления. В тот момент Елизавета была еще в ночной рубашке, без макияжа и парика. Для королевы это стало полной неожиданностью, ведь она не приказывала возвращать его, но сделала вид, что была рада его видеть. На самом деле она уже не доверяла его намерениям, но, чтобы выиграть время, проявила любезность и внимательно выслушала его объяснения. Эссекс почувствовал облегчение и решил, что вновь завоевал ее расположение.

Однако у Елизаветы был хорошо продуманный план. На следующий день она велела ему явиться перед Тайным советом, чтобы дать объяснения своим поступкам. После заседания она приказала отправить графа в Лондон и держать под домашним арестом в его резиденции – Йорк-Хаусе.

Несмотря на предъявленные обвинения, Эссекс все еще пользовался поддержкой народа; королеву обвиняли в слишком строгом и несправедливом обращении с ним. Но с каждым днем Елизавета все больше убеждалась, что ее бывший фаворит заслуживает наказания за свои серьезные проступки. «Клянусь Богом, я не королева, если этот человек выше меня!» – воскликнула она в гневе.

Со своей стороны, граф не переставал писать ей письма, в которых выражал раскаяние и верность. В одном из трогательных посланий он писал: «Вы оттолкнули меня, бросив на растерзание самым низким созданиям на земле. Обо мне судачат в кабаках, меня поносят сочинители памфлетов, приписывая мне вымышленные речи и поступки; в конце концов я стану персонажем пьесы. А вы, моя госпожа, хотя всегда меня защищали, теперь даже не принимаете мои письма и не хотите меня выслушать – этого вы не делали даже с настоящими изменниками».

Впервые Елизавета была непоколебима и поняла, как еще сильнее наказать его: она отменила монополию на торговлю сладкими винами, которую когда-то даровала ему в счастливые времена и которая была его главным источником дохода. Карьера лорда Эссекса была окончательно разрушена, но он все еще пытался вернуть себе прежнее влияние. Обремененный долгами и униженный, он начал тайно сговариваться с другими влиятельными аристократами Англии, чтобы совершить государственный переворот и свергнуть Ее Величество. Благодаря информаторам и шпионам его секретарь Роберт Сесил узнал о заговоре и немедленно сообщил об этом членам Тайного совета. Когда Елизавета узнала об этом, она, ко всеобщему удивлению, с поразительным спокойствием и холодной решимостью приказала арестовать Эссекса и всех участников заговора и заключить их в Тауэр.

19 февраля 1601 года суд признал его виновным в государственной измене и приговорил к смертной казни. Не осталось никаких сомнений: предоставленные доказательства и свидетельства подтверждали, что Эссекс был главарем заговора. Во время суда королева уединилась во дворце Уайтхолл и велела никому ее не беспокоить. Ей предстояло подписать приказ о казни, и, учитывая ее прежнюю привязанность к Эссексу, министры полагали, что она будет медлить с принятием решения. Но, размышляя над тем, стоит ли даровать ему помилование, Елизавета понимала, что больше не сможет ему доверять. Этот высокомерный юноша поставил под угрозу трон Англии и публично ее унизил.

Когда ей донесли, что Эссекс заявил: «Ее Величество теперь такая же старая, запущенная и извращенная душой, как и телом», ей хватило одного дня, чтобы вынести окончательный приговор. За последние месяцы сердце ее ожесточилось, и она не проявила ни капли милосердия, когда несчастный граф, забыв свою гордость, молил о прощении. Единственное, что она позволила, – исполнить казнь без присутствия публики. На рассвете 25 февраля Роберт Девере, граф Эссекс, был обезглавлен на дворе Тауэра в возрасте 35 лет.

После его казни королева решила скрыть свою печаль и, ко всеобщему удивлению, стала появляться на публике в более веселом расположении духа, чем когда-либо. И снова начались развлечения, блистательные праздники, обильные пиры, маскарады, балы и музыкальные концерты. На закате ее правления началась подлинная «золотая эпоха» Англии, расцвет поэзии, музыки, литературы и театра, которые так страстно любила королева. В Гринвиче Елизавета с удовольствием посещала частные представления пьес молодого Уильяма Шекспира, к которому питала особую слабость. В большом зале устанавливали огромную сцену, а для музыкантов отводили галерею с противоположной стороны. Королевский подиум, роскошно украшенный тонкими гобеленами, располагался напротив – оттуда Елизавета Тюдор наблюдала за постановками гениального драматурга.

Она не утратила ни своей эрудиции, ни отличной памяти, ни владения языками. Ее королевское присутствие все еще производило сильное впечатление на гостей. Один немецкий путешественник описал, как она направлялась с блестящей свитой в часовню Гринвича: «Следом шла королева, шестидесяти семи лет, весьма величественная…В ушах у нее были две жемчужины с богато украшенными подвесками; ее парик был рыжеватого цвета. На голове у нее была небольшая золотая корона, а на шее – ожерелье с редчайшими драгоценностями. Речь ее была мягкой и весьма привлекательной… Шествуя среди всего этого великолепия и пышности, она приветливо разговаривала то с одним, то с другим – будь то иностранные послы или ее советники. Обращаться к ней следовало коленопреклоненным, и время от времени она поднимала кого-то своей рукой».

За этой ослепительной сценой, сопровождавшей все ее публичные появления, скрывался упадок сил, о чем было известно лишь ее ближайшему окружению. Ее крестник Джон Харингтон стал свидетелем ухудшения состояния королевы после смерти Эссекса и попытки государственного переворота в 1601 году: «Эти треволнения сильно повредили ей. Она выглядит растерянной и подавленной, совершенно запущена и неряшлива. Она перестала заботиться о себе, ела только мягкий хлеб и суп из цикория… Каждое сообщение из города ее тревожило, и она ворчала на своих придворных дам… Многочисленные заговоры против нее разрушили мягкий нрав Ее Высочества. Она подолгу бродила по своей опочивальне и, получив дурные вести, начинала яростно топать ногами, иногда с бешенством колола портьеры своей заржавевшей шпагой». Придворные дамы все больше опасались ее бурных вспышек гнева и резких перемен настроения.

Несмотря на болезни и старческую немощь, Елизавета по-прежнему оставалась такой же тщеславной и кокетливой, как прежде. Ей нравилось быть в окружении молодых придворных – честолюбивых и льстивых, готовых на все ради ее благосклонности. Она с удовольствием слушала их комплименты, иногда даже пускалась с ними в гальярду[12], если была в хорошем настроении, но прекрасно понимала, что ее былое очарование давно рассеялось. «Мой брат, король Франции, – сказала она однажды итальянскому гостю, – пишет мне, что я должна показать вам все самое прекрасное в этом королевстве, и первое, что вы видите, – это я, самая безобразная».

В 68 лет королева, по словам одного язвительного придворного, казалась «жалкой, иссохшей мумией, обвешанной драгоценностями». Постепенно Елизавета превращалась в тень самой себя. Ничего не осталось от той веселой принцессы, полной жизненных сил, что скакала верхом, как отважная амазонка, и танцевала с грацией феи. Ее длинные вьющиеся волосы преждевременно выпали, и она стала еще сильнее выбеливать свое исхудавшее лицо с помощью «венецианских белил». Хотя врачи предупреждали, что это средство «может оказаться смертельно опасным» из-за высокого содержания свинца, Елизавета обильно его наносила, чтобы скрыть пятна и изъяны кожи. У нее уже не было ни одного зуба, но она не переставала улыбаться, показывая обнаженные десны, а чтобы скрыть впалые щеки, подкладывала в рот тряпки.

Ее влияние в те годы было столь велико, что некоторые женщины при дворе даже затемняли себе зубы, чтобы подражать ее внешности. От нее остались кожа да кости, она сильно ссутулилась, но все еще сохраняла величественную осанку и ясность ума. На всех публичных мероприятиях она продолжала появляться в самых роскошных нарядах и лучших драгоценностях, чтобы скрыть дряхлость. Французский посол Месс писал: «Ее гардероб насчитывает более 3000 платьев и не уместился бы в доме средних размеров. Ее кремы и духи занимают множество шкафов; ее коллекция париков примечательна, для нее не существует украшений, которые были бы достаточно тяжелыми, вышивок – достаточно усыпанных жемчугом, кружев – достаточно прекрасных, или драгоценностей – достаточно дорогих…» Королева была совершенно одержима красотой, и это доводило ее фрейлин до отчаяния, ведь им приказывали носить однотонные и неброские цвета, чтобы не затмевать ее. «Никому не позволялось соперничать с внешностью Ее Величества, и не одна дама была наказана или осуждена за платье, оказавшееся слишком роскошным. Эти юные особы были всего лишь декоративными предметами рядом с ней и никогда не могли затмить ее», – писал итальянский посол.

Народ Англии, который прежде боготворил свою королеву, теперь становился все более критичным и недовольным своей престарелой правительницей. Последние годы правления Елизаветы I были гораздо менее романтичны, чем ходившие о ней легенды, и, возможно, она не осознавала, насколько сильным было недовольство в стране. Череда неурожаев, инфляция, высокие налоги, безработица и издержки войны в Ирландии способствовали росту бедности.

27 октября 1601 года был созван последний парламент, на котором присутствовала Елизавета. Королева казалась очень уставшей и постаревшей и с трудом могла передвигаться, неся на плечах тяжелую королевскую мантию. Ее пришлось поддерживать, чтобы она могла взойти по ступеням к трону – она едва держалась на ногах. Понимая, что это будет ее последняя встреча со своими верными подданными, она произнесла проникновенную речь, которая вошла в историю: «Могу уверить вас, мои верные подданные, что ни один правитель никогда не любил свой народ так, как я. Ни одна драгоценность, сколь бы она ни была ценна, не имеет для меня большего значения, чем ваша любовь… Если мои поступки – пусть даже непреднамеренные – когда-либо причинили обиду кому-либо из моих подданных, прошу вас простить меня. Я искренне сожалею об этом. Я знаю, что королевская корона – символ славы, но поверьте: она скорее ослепляет взор, чем легко носится… Возможно, были в прошлом правители могущественнее и мудрее меня, но не было никого, кто любил бы свой народ сильнее, чем я».

Депутаты, тронутые ее словами, не смогли сдержать слез. После речи государыня встала с трона и протянула руку, чтобы каждый мог поцеловать ее. Эта сухощавая старушка с морщинистым лицом, теперь прощавшаяся с ними, была символом Англии и правила страной вот уже 43 года.

В 1602 году, несмотря на слабое здоровье, она продолжала выполнять свои обязанности. Хотя ей пришлось отказаться от верховой езды из-за ревматической боли в руке, она все еще посещала театр и любимые представления. Те, кто хорошо ее знал, замечали, что она потеряла радость жизни, становилась все более апатичной и меланхоличной. Временами ее охватывала тоска по прошлому, и она вспоминала счастливые дни, проведенные с ее любимым лордом Эссексом. «Те, кто осмеливается коснуться скипетра государей, не заслуживают ни капли пощады», – слышался ее шепот со слезами на глазах. Своему крестнику Джону Харингтону, который пытался развлечь ее своими стихами, она со вздохом призналась: «Когда ты почувствуешь, что время стучится в твою дверь, тебе будут меньше нравиться эти глупости; я уже переросла тот возраст, когда можно наслаждаться подобными вещами; ты же видишь, что мое тело мне больше не служит и не радуется ничему; я с тех пор, как наступила ночь, съела всего лишь один несвежий пирожок – и он мне не понравился».

Зима 1603 года выдалась особенно холодной и сырой. В Лондоне свирепствовала чума, и королева решила покинуть Уайтхолл и перебраться в замок Ричмонд, где воздух был чище, а сама она чувствовала себя лучше. 6 февраля Елизавета с королевским великолепием приняла в своей резиденции венецианского посла, который нашел ее вполне бодрой и в здравом уме. «На ней было платье из белой и серебряной тафты, шитое золотом. Платье было открыто так, что видна была грудь. На шее – ожерелье из жемчуга и рубинов, а на запястьях – двойные нити жемчуга в виде браслетов; волосы у нее были необычного, неестественно светлого оттенка, усыпаны драгоценностями, гранатами, рубинами и бриллиантами, а сверху на них покоилась императорская корона», – писал дипломат.

Однако в последующие недели она простудилась, и все официальные мероприятия были отменены. В начале марта ее состояние ухудшилось, и она погрузилась в глубокую апатию. Известие о смерти графини Ноттингем, одной из немногих подруг, сопровождавших ее в течение долгих лет правления, потрясло Елизавету, и она уже не оправилась. Несмотря на сильные боли, она отказывалась от помощи врачей и не желала принимать лекарства. Когда один из советников умолял ее позаботиться о себе, она, все еще властная, ответила: «Маленький человек, маленький человек, слово „должна“ не говорят монарху!»

Она почти не спала, подолгу молчала, уставившись в одну точку, и отказывалась от пищи. «Я не страдаю, – сказала она однажды, – но я ухожу». Однажды утром она уступила и улеглась на подушки, разложенные на полу ее спальни. В таком положении – полностью одетая, лежа на боку с пальцем во рту – она провела четыре ночи. «Я убедился, что ее болезнь – не что иное, как меланхолия, которую не могли рассеять ни советники, ни священнослужители, ни врачи, ни ее придворные дамы».

Елизавета отказывалась от снадобий. «Большую часть времени королева упорно хранила молчание, – писал французский посол Бомон, – и была убеждена, что если ляжет в постель, то уже никогда не встанет. Лишь за несколько дней до смерти ее удалось туда уложить силой». Пальцы ее рук так сильно опухли, что пришлось разрезать коронационное кольцо, которое она никогда не снимала, потому что оно вросло в кожу. Это посчитали дурным предзнаменованием, и при дворе все стали бояться, что конец близок.

На рассвете 24 марта 1603 года в возрасте 69 лет Елизавета Тюдор покинула этот мир, прошептав перед смертью имя своего преемника – Якова I Английского, сына Марии Стюарт, которую она когда-то приказала казнить. Этим последним жестом королева завершила целую эпоху и положила конец династии Тюдоров, правившей Англией более ста лет. По словам свидетелей, Елизавета угасла спокойно, во сне. Ее тело было забальзамировано, и, следуя английскому придворному протоколу, ее облачили в царское одеяние, а на голову водрузили императорскую корону.

В последний момент фрейлины решили вновь надеть на нее коронационное кольцо – одно из самых любимых ее украшений. Тогда они обнаружили в нем сюрприз: драгоценное кольцо из золота с рубинами и бриллиантами открывалось. Внутри хранились две миниатюры – портрет самой Елизаветы в юности и изображение женщины во французском чепце – Анны Болейн. За все время своего правления Елизавета ни разу не упоминала о матери и никогда не высказывалась о ней публично. Но это кольцо, с которым она никогда не расставалась, доказывало, что в ее сердце Анна Болейн жила всегда.

На улицах Лондона смерть королевы Елизаветы была объявлена под звуки труб, а в церквях зазвонили колокола. Впечатляющая траурная процессия, превышавшая тысячу человек, вышла из Уайтхолла и направилась к дворцу Вестминстер, расположенному у Темзы. Там, в главном зале, украшенном траурными драпировками, ее тело день и ночь оплакивали министры и самые верные приближенные. По желанию королевы гроб не выставлялся для публичного прощания. Спустя месяц он был с величайшей торжественностью перенесен в Вестминстерское аббатство – туда, где 44 года назад, в самый славный день своей жизни, Елизавета была коронована.

После заупокойной службы ее гроб, покрытый пурпурным бархатом, был помещен в капелле Генриха VII, ее деда и первого монарха из династии Тюдоров, взошедшего на английский трон. Именно там король Яков I повелел воздвигнуть прекрасный и величественный мраморный монумент с изображением покойной королевы – спокойной, роскошно одетой, держащей в руках скипетр и державу с крестом.

Судьба распорядилась так, что спустя несколько лет этот же король приказал перенести из Питерборо в ту же капеллу останки своей матери – Марии Стюарт – и воздвиг над ними еще более великолепную гробницу, точно напротив усыпальницы Елизаветы. Так две королевы, вечные соперницы, которые при жизни так и не встретились, обрели вечный покой рядом навеки.

Ремигиус ван Лемпут. Копия настенной росписи Гольбейна Младшего в Уайтхолле. 1667

Слева направо: Генрих VIII, Генрих VII, Елизавета Йоркская, Джейн Сеймур

Королевские коллекции, Англия

Ганс Гольбейн Младший

Портрет Анны Болейн

1533–1536

Королевские коллекции, Англия

Ганс Гольбейн Младший

Портрет Джейн Сеймур

1536–1537

Королевские коллекции, Англия

Ганс Гольбейн Младший

Портрет Анны Клевской. 1539

Лувр, Париж

Ганс Гольбейн Младший

Портрет дамы, возможно, Екатерины Говард. Около 1540

Королевские коллекции, Виндзор

Предположительно Мастер Джон

Портрет Екатерины Парр. 1545

Национальная портретная галерея, Лондон

Мастер Джон

Портрет Мэри Английской (Кровавой). 1544

Национальная портретная галерея, Лондон

Джордж Вертью

Процессия королевы Елизаветы I Английской. Около 1600

Sotheby’s

Джордж Гауэр

Потрет Елизаветы I Английской. Около 1567

Частная коллекция

Джордж Гауэр

Потрет королевы Елизаветы I Английской. 1580–1620

Частная коллекция

Неизвестный художник

«Молочная корова»: голландские провинции, восставшие против испанского короля Филиппа II, просят королеву Елизавету I о помощи. 1580–1595

Рейксмузеум, Амстердам

Франсуа Клуэ

Портрет Марии Стюарт. Около 1560

Национальная библиотека Франции

Антонис ван ден Вингерде

Вид королевского дворца Ричмонд (не сохранился). XVI в.

Музей Эшмола, Оксфорд

Вацлав Холлар

Вид королевского дворца Уайтхолл, Лондон (не сохранился). Около 1647

Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Хэмптон-корт, загородный королевский дворец. XVI–XVIII вв.

Колокольня и печные трубы эпохи Тюдоров во дворце Хэмптон-Корт