— Даррелл, я не могу себе это позволить, — сказала я, осознав, насколько они сильные.

Даррелл улыбнулась мягко, вытянула из шкафа прядь красного узлового шёлка и закрыла дверцу. Всё ещё улыбаясь, она протянула мне оставшиеся три жезла вместе со шнуром, уравновешенным под них.

— Это были жезлы твоего отца.

Я резко подняла голову.

— Моего папы?

Даррелл кивнула.

— Часть его старого набора, — сказала она, задержав взгляд на красноватом дереве. — Ты видела наверху, в зале, те жутко длинные жезлы? С ними ничего толком не сделаешь, но и их он сделал сам. Тогда я решила, что лучше сохранить эти для тебя — тебе было всего восемнадцать. Я ждала, пока ты сломаешь пару. Ну и… пока Райан выманит тебя у профессора Брауна.

— Э-э… спасибо, — сказала я, отступая на шаг и крутя один из жезлов, прислушиваясь к балансу дросса внутри. Господи, они были великолепны — до самых серебряных наконечников. Папины…

И тут до меня дошло, что именно она имела в виду, говоря, что не она выдаст мой секрет. Я не могла от них отказаться. Все узнают в тот самый момент, когда я впервые выйду с ними. Мир чистильщиков был маленьким, а магия разносила слухи быстро.

— Папины, — повторила я тише. — А почему их четыре?

— Он быстро их расходовал. Будем надеяться, что это не из серии «яблочко от яблони», — усмехнулась Даррелл и подошла к другому шкафу за мягким бархатным чехлом. — Этот тебе маловат, — добавила она, имея в виду мой чертёжный футляр. — Стоимость пуговиц вычтут из твоей зарплаты, — сказала она и бросила мне в ладонь три чёрные теневые пуговицы. Я вздрогнула. — Я спрошу доктора Брауна, не знает ли он, кто мог подменить тебе дросс. Даже в виде розыгрыша это непростительно.

— Да не важно, — сказала я и сунула пуговицы в карман. Меня куда больше занимали новые жезлы, и я позволила ей проводить меня к двери, не замечая ничего вокруг.

— Завтра большой день, — сказала Даррелл, подхватывая мой пустой рюкзак и отдавая его мне по пути. — Экскурсии для первокурсников.

Настроение у меня упало. Эшли уезжала.

— И не говори, — мрачно отозвалась я, раздумывая, не вызваться ли добровольцем в гиды, чтобы поглазеть на новичков… но мне уже осточертело объяснять будущим магам, как на самом деле устроен мир.

Я перекинула бархатный чехол через плечо, и Даррелл пошла со мной к двери, чтобы запереть её. По дороге домой я заскочу за более длинным тубусом. Может, Эшли и не заметит.

— Так… что ты думаешь о новом процессе модификации дросса, над которым работает университет? — спросила Даррелл, неожиданно меняя тему.

— Думаю, это ошибка.

Фокус у меня расплылся, когда я вспомнила Бенедикта — как он встал на мою сторону, спокойный и уверенный в своих узких джинсах и идеально выглаженной рубашке, с мягкими чёрными кудрями, падающими на глаза… А потом — как он задержался, приглашая меня на кофе, оценивая взглядом. Как будто, — мрачно подумала я. Да, я пыталась отвести дросс от его идиотских ног, но дальше этого дело не пошло. — Если он инертный, никто не станет его разливать. А если процесс обратим?

Даррелл остановилась у двери; тревога стянула её лицо, когда она открывала её. После прохладной полутьмы лума лестничный пролёт резал глаза ярким светом.

— Вот и моя главная тревога. Рада, что ты думаешь так же.

— Спасибо за жезлы, — сказала я, и она сделала тот самый жест, которым была знаменита: небрежно махнула рукой, будто отгоняя мух.

— Не мне спасибо говори — отцу, — сказала она, и я улыбнулась, жалея, что не могу. Но тяжёлый вес его жезлов на плече делал его удивительно близким.

— Петра, подумай о тесте навыков прядильщика, — сказала Даррелл, а я уже пятилась в холл, шагая с пятки на носок. — У тебя есть всё, чтобы работать с тенью. Если не хочешь сидеть в луме, можешь преподавать. Я точно знаю, что доктор Браун взял бы тебя в ученики. Ты даже могла бы уйти в искусства, если захочешь.

Последние слова она произнесла с болью, и я улыбнулась.

— Спасибо, но нет, — сказала я. — Ты меня не заманишь торчать здесь целыми днями.

Даррелл набрала воздух, чтобы возразить, но потом выдохнула. Бусины тихо звякнули, когда она закрыла дверь. Глухой щелчок замка оказался неожиданно успокаивающим.

На середине лестницы у меня звякнул телефон, и я улыбнулась, чувствуя новый баланс.

Я? Прядильщик? — подумала я, представляя, каково это — иметь лодстоун и уметь удерживать свет, как маги. Не было ни одного чистильщика, который бы не знал теорию, кто бы не практиковался ночами, отчаянно пытаясь прорваться дальше. Мы все начинали с одних и тех же учебников, с одного и того же потенциала. И только когда становилось ясно, что мы не можем сломать свет, нас тихо переводили на другой путь обучения.

Да, уметь колдовать и оставить позади косые взгляды и шёпот за спиной самодовольных магов было бы здорово. Но стоило мне вспомнить, как тень шипела у самых мыслей, меня передёрнуло. Раз за разом — жить с этим?

Никогда.

Глава 4

Мой городской велосипед оказался на удивление лёгким — я без труда затащила его по одному пролёту лестницы и аккуратно вписалась в повороты, не задевая стены. Широкий общий коридор был тихим, и тиканье колеса звучало громко на фоне приглушённого телевизора и разговоров соседей, пока я катила велосипед по пёстрому кафельному полу.

У стены под криво раскрашенными табличками с надписями «парковка» стояли поцарапанные детские самокаты, и я улыбнулась, проходя мимо, под звуки ссоры детей. Когда-нибудь я хотела семью, но прямо сейчас мысль о детях пугала сильнее, чем схватка с десятком теней, имея при себе только жезлы.

Моя квартира была в самом конце коридора — просторная, явно не по моим доходам, если бы не одно «но»: она раньше принадлежала моему отцу. Мне досталась ипотека, и именно поэтому я ухватилась за идею, когда Эшли предложила въехать. Деньги были кстати, но дружба — важнее.

Тихий щелчок открывающейся за спиной двери привлёк моё внимание, и я обернулась на приятно-мужское:

— Привет, Петра.

Это был Лев, и я улыбнулась, затормозив и окинув взглядом невысокого, узкоплечего мужчину в беговых шортах и футболке, входящего в холл.

— Привет. У тебя сегодня выходной? — спросила я.

Он кивнул.

— Да. Извини, что отвлекаю, но мне снова пришла твоя почта.

— Серьёзно? — Я протянула руку, и он тут же вложил в неё письмо.

Льву было немного за тридцать, и его голубые глаза, тёмные волосы, подтянутый живот и чувственные губы делали его идеальным лицом хоть для дешёвого одеколона, хоть для военной агитки. Он снял квартиру напротив всего через пару недель после того, как к нам въехала Эшли, и его мгновенный интерес к ней был бы раздражающим, если бы не одно «но»: сколько бы времени Лев ни проводил у меня дома, становилось всё очевиднее, что сколько бы он ни смешил Эшли и сколько бы раз ни звал её в кино или на ужин, она всё равно собиралась держать его на «дружеском диване».

При всей своей общительности Лев мало говорил о себе, и только на прошлой неделе я узнала, что он сразу после школы ушёл в обычные войска — получить подготовку, необходимую, чтобы стать маршалом в судебной системе магов. Четыре года службы и командировка за границу спустя он решил, что правоохранительные органы — не для него, и ушёл, унеся с собой разве что машину да кучу историй.

Эти четыре года, когда ему приходилось скрывать свои способности от государства, вероятно, и сделали его таким уверенным и подтянутым — в странном контрасте с чрезмерно длинными волосами и однодневной щетиной на узковатом подбородке. Хотя его уволили с ближайшей авиабазы больше двух лет назад, он явно оценил климат Аризоны и так никуда и не уехал, довольствуясь ночной работой в отеле.

Сегодня он сменил свои обычные шлёпки на беговые кроссовки, а джинсы и лёгкую рубашку — на светоотражающий спандекс, «вкусный костюм», как сказала бы Эшли. Солнце уже почти село, и я решила, что он собирается на пробежку. В одном ухе поблёскивала бриллиантовая серьга — его лодстоун, без сомнений. Вторую, парную, он подарил Эшли где-то в прошлом году. Я ни разу не видела, чтобы она её носила, и мне было его жаль. Он всегда старался.

На затылке у него торчал вихор, а лёгкая обсидиановая дымка на плече подсказала мне, что на нём осел дросс. На Леве почти всегда было одно-два таких пятна. Взъерошенные волосы были меньшей из проблем, и плечи у меня поникли, когда он протянул письмо — не просто вскрытое, а явно набитое хрустящими стодолларовыми купюрами. Отлично. Теперь придётся это объяснять.

— Я бы просто засунул его в твой ящик, но случайно открыл, — сказал он, уши у него покраснели. — Не хотел, чтобы ты подумала, будто это почтальон. Эм… прости. — Он замялся. — Ты в лотерею выиграла?

— Нет. — Раздражённая, я сунула письмо в карман, чтобы разобраться с ним позже. — Это мой дядя, — соврала я, чувствуя, как мне становится тепло. — Он всё ещё думает, что я бедствующая студентка. Я сказала, что у меня всё нормально, но он продолжает присылать деньги.

Всё это было неправдой. Херм Иварос не был моим дядей. Этот человек был слизью, а деньги — очередным взносом в его бесконечные выплаты по вине за то, что он был причастен к смерти моего отца. Эшли я сказала, что деньги от «дяди Джона», когда она случайно вскрыла одно из писем вскоре после переезда, и ложь пустила корни, как это обычно и бывает. Я понятия не имела, где он живёт, но судя по штемпелю местного почтового отделения, где-то неподалёку.

— Круто, — сказал Лев и задержался, явно не спеша уходить. — Прости, правда. Я не понял, что письмо не мне, пока не вскрыл его. Мне вообще никто никогда не присылает деньги. — Он криво усмехнулся. — Ну, кроме бабушки. И то — пять баксов на тринадцатилетие.

— Ты… эм… не хочешь зайти? — Я качнулась к двери.

Херм в последнее время стал добавлять к письмам рукописные приписки, и зуд узнать, что он там написал, только усиливался — как бы я ни ненавидела этого человека. — Эшли готовит пасту. У нас всегда найдётся место ещё для одного.

Скривившись, я вытащила жезл из заднего кармана и подтянула дросс с его плеча, собрав его до того, как он добрался до телефона, закреплённого у него на руке.

— Честно, Лев. У тебя что, в квартире нет ловушки? — пробормотала я.

— И платить вампирам, чтобы вы её убрали? — ухмыльнулся он. — Сломалась — живу дальше. Спасибо за приглашение на ужин, но я хочу успеть на тропу до заката. Не горю желанием связываться с койотами.

Вампиры. В смысле — лум высосет его досуха…

Я выдавила тонкую улыбку, ловко зажав жезл, покрытый дроссом, между пальцами, и прислонила велосипед к ноге. Койоты взрослого мужчину не тронут, но собак без поводка они умеют выманивать с велодорожек в овраги, и… да.

— Может, в другой раз, — сказала я, покатив велосипед дальше по коридору. Его взгляд скользнул мимо меня — к моей двери.

— В другой раз, — согласился он. Повернулся, одной рукой возясь с телефоном, пока не заиграла музыка. — Передай Эшли, что я позже загляну.

— Обязательно, — сказала я, и он сбежал по лестнице.

— Остерегайся дроссовых кроликов, — прошептала я ему вслед, а мысли снова уползли к новым жезлам. Гордость за то, что они у меня есть, мешалась с желанием держать их в секрете. Эшли захочет знать, что случилось со старыми, а рассказывать ей про паука, пропитанного тенью, — плохая идея.

Я подтянула рюкзак и жезлы повыше на плечо и потянулась к ручке, даже не утруждаясь искать ключи. Эшли никогда не запирала дверь. Меня это бесило. Как и ожидалось, дверь была открыта — но раздражение испарилось, когда я услышала тревожный скулёж восьмидесяти фунтов счастья.

— Привет, Плак, — сказала я, когда чёрный лабрадор сунул нос в дверной проём и протиснулся в коридор. Вместе с ним выкатился запах готовящейся пасты, и на секунду всё моё внимание ушло на то, чтобы умиротворить извивающееся животное, удерживая жезл повыше, а велосипед — прижатым к себе, пока тяжёлый хвост Плака лупил по стенам, по мне, по всему подряд.

— Как дела, парень? Эшли уже тебя выгуляла? — спросила я, не замечая ни малейшего намёка на желание выйти на прогулку, пока он обнюхивал мой новый футляр для жезлов. — Если нет — пойдём после ужина, ладно? — добавила я. — Эй, привет! Это я! — пробормотала, пытаясь протиснуться внутрь.

— Я так и знала! — крикнула Эшли с кухни, её голос был даже громче моего. — Плак последние пять минут торчит у двери. Клянусь, он слышит, как у тебя щёлкает велосипед.

— Я столкнулась с Львом, — сказала я, всё ещё пытаясь обойти пса. — Он будет позже. Давай, Плак, шевелись!

Удовлетворив любопытство, Плак потрусил на кухню — в поисках подачки. У двери стояла маленькая настольная ловушка, и я очистила жезл от дросса, прежде чем сунуть его в карман вместе с телефоном. Уставшая, я бросила рюкзак на красно-оранжевую плитку, повесила велосипед на стену и поставила жезлы в угол — на удачу.

Свет заката заливал дом напротив, отражаясь в балконных дверях и странным образом имитируя рассвет внутри квартиры, но я всё равно включила свет, направляясь на кухню. Кухня была открыта в общее пространство, и, хотя у нас была барная стойка, ели мы обычно перед телевизором. Гостиная была уютной, хоть и небольшой; почти весь естественный свет шёл через раздвижные стеклянные двери на узкий балкон. Две двери вели в наши отдельные комнаты и общую ванную.

Комната Эшли была лучше — утреннее солнце и вид на улицу. В детстве она была моей, но селить Эшли в комнату отца я не могла. Теперь от неё веяло кокетливой женственностью: яркие цвета, подушки. Ничего общего с моей тёмной, аскетичной спальней, где даже в самую жару сохранялась прохлада. Может, поэтому я и отдала её Эшли.

Мы с Эшли сделали ремонт вскоре после её переезда, оставив из моего только подписанный альбом Tool и маленькую домашнюю ловушку на столике у дивана. Я бы, наверное, обиделась, но теперь комната выглядела красиво — смесь мексиканского искусства и чрезмерного среднезападного уюта, — а у меня не было ни глаза, ни выносливости для декора. К тому же я всё равно помогала выбирать почти всё.