— Класс, — сказала я, когда воздух стал холоднее. — Неудивительно, что в доме прохладно.

— Это ещё не всё, — сказала Эшли, когда я ступила на нижнюю ступень и огляделась так, будто видела это впервые. — Иди, посмотри. Здесь можно жить месяцами.

— Думаю, кто-то так и делал, — сказал Бенедикт, толкнув меня плечом и направляясь к холодильнику. Он с облегчением выдохнул, открыв его, и я сдержала улыбку, когда он начал набивать сумку бутылками с водой.

— Петра? — Эшли, раскрасневшись, сунула мне под нос фотографию. — Это Херм с твоим отцом? Правда?

Я взяла снимок, вглядываясь в лицо отца, вспоминая его.

— Да, — тихо сказала я, недоумевая, почему Эшли раньше не заметила, что всё на холодильнике крутится вокруг меня. — Они были друзьями.

Пока не перестали. И отец умер. Потребность поговорить с Хермом стала острее. — Эй, эм… ополчение найдёт эту дверь, если начнёт расследование. Нам не стоит отсюда уходить? — Я не смогла вернуть фотографию на место и сунула её в карман. — Лев?

— Я здесь! — откликнулся он из мастерской, и Бенедикт захлопнул холодильник, резким движением он застегнул сумку и закинул её на плечо. — Пошли!

Бенедикт протопал мимо нас с Эшли, плечи у него были ссутулены, вид — явно тревожный.

— Пусть это будет длинный тоннель, — сказал он. — Выходить прямо среди хлама — так себе идея.

— У кого-нибудь есть фонарик? — спросила я, следуя за ним и за Эшли; шаги мои замедлились, когда я увидела большую, грубо выломанную дыру там, где раньше была перфорированная панель. Верстак тоже сдвинули.

— Э-э, фонарик? — повторила я, когда они сгрудились у тёмного проёма, а хвост Плака поник. Пол был земляной, стены — тоже. Потолок держался на брусьях два на четыре, но у меня было дурное предчувствие, что древесина тут скорее для вида, чем для прочности. — Так… у меня на телефоне десять процентов. Я туда не полезу без фонарика.

— Расслабься. — Лев сложил ладони, и между ними вспыхнул свет; он развёл руки. — Если у меня камень сядет, у Эшли хватит лодстоунов, чтобы держать свет неделю. Эта женщина копит камни, как первокурсница.

Я залилась краской. Конечно, у нас есть свет. Всё, что мне нужно, — идти следом и подбирать мусор. Боже, Грейди. Ты можешь быть ещё глупее?

— Я не коплю камни, — проворчала Эшли, хотя я точно знала, что при ней их как минимум четыре.

— И ты уверена, что сможешь найти Ивароса? — спросил Лев.

Я кивнула, сильнее сжав жезл.

— Даррелл дала мне его последнее известное местоположение, — солгала я.

Глаз Льва дёрнулся, и он двинулся вниз по пологому уклону.

— Пошли!

Эшли замялась, глядя в чёрную дыру.

— Я не думаю, что смогу это сделать, — сказала она, и я почувствовала всплеск сочувствия, сама глядя на фанерный потолок.

— Это не может быть так уж долго, — бодро сказал Бенедикт, обняв Эшли за плечи и подтолкнув вперёд. — Всё будет хорошо. Ты будешь ужинать в Тусоне. Обещаю.

— Ага, если откроется чёрный ход, — буркнула Эшли, и они вдвоём исчезли, перекрыв свет Льва.

Я погладила Плака; он прижался ко мне, псу этот тоннельный коридор тоже явно не нравился.

— Ты со мной, фасолинка, — сказала я, и он заскулил, виляя хвостом. — Пошли.

Глава 19

— Если бы у меня были проблемы с замкнутыми пространствами, меня бы это реально выбесило, — сказал Лев; его голос эхом разнёсся по тоннелю, пока он шагал впереди. Из света в его руке тонкой лентой вытекал дросс, расползаясь, как туман. Эшли и Бенедикт держались шагах в десяти впереди, чтобы не попасть в эту гадость, а Плак тащился у меня под ногами, явно недовольный. Я игнорировала дросс, который производил Лев, пока грубо вырытый аварийный тоннель Херма не влился в большой, обслуживаемый городом водосток. В земляном тоннеле Херма дросс, скорее всего, спокойно бы осел, разбиваясь о камни и крыс. В основном безвредно. Но здесь…

Вздохнув, я провела своим слишком длинным жезлом по гладкому бетонному полу, собирая отходы Льва, словно сладкую вату. Если оставить это тут, можно повредить что-нибудь важное. Дросса было немного, но что, чёрт побери, мне с ним делать?

— По крайней мере, не воняет, — продолжил Лев свой монолог. — Не думаю, что смог бы вынести прогулку по канализации. Значит, это для дождевой воды.

— Никаких граффити, — сказал Бенедикт спереди.

— Это хорошо, да? — эхом отозвалась Эшли. — Ни на кого не нарвёмся.

— Ага, — сказала я с конца колонны, хотя для меня отсутствие граффити означало запертые ворота.

— Может, мы уже должны были увидеть конец? — добавила Эшли. — Мы же прошли почти полмили.

Мы уже пришли? — мрачно подумала я, когда никто не ответил.

Я вздрогнула, когда свет Льва погас.

— Подождите, сейчас, — сказал Бенедикт; в его ладони расцвёл чистый яркий свет, обнажая тревогу на лице. — У Льва всё. Кончился.

— Мне нужно сделать лодстоун побольше, — Лев, шаркая, остановился рядом с ними. — Не ожидал, что мы так долго будем внизу.

— Нельзя было хоть немного предупредить? — упрекнула Эшли. Она обхватила себя руками, словно замёрзла, но складка между бровями была от тревоги. Или от злости — возможно.

Бенедикт поднял своё светящееся пси-поле повыше с напускной невозмутимостью и сместился к стене, пропуская Эшли и Льва вперёд. Явно на нервах, Эшли сцепила руку с рукой Льва; её болтовня заполнила тоннель, когда она позвала Плака, и пёс радостно к ней присоединился.

Я обменялась с Бенедиктом тревожным взглядом, махнув ему идти дальше, оставив меня подметать дросс.

— Чем дальше, тем лучше, да? — бросил он, отворачиваясь.

Я вздохнула, глядя на тонкую дорожку дросса, рассыпанную по полу за ним, как хлебные крошки. — Я не теневой мусорщик, — прошептала я и решила, что на жезле его уже слишком много. Я провела рукой по длине жезла, сталкивая дросс и сжимая его в шар. Вспышка жара прошила меня, пальцы покалывало, пока он не остыл в моём пси-поле. Раздражённая, я швырнула сжатый дросс назад, в тёмный тоннель — пусть кто-нибудь другой с ним разбирается. Рейнджеры ополчения, например, если они за нами следили.

Почти сразу подвеска Даррелл с лодстоуном дёрнулась, пульсируя внезапным, сжимающим грудь холодом. Встревоженная, я схватила кулон и удивилась, когда сквозь пальцы просочился холодный зелёный свет.

У них что, нет инструкции к этой штуке? — подумала я, когда свечение вокруг пальцев угасло. Казалось, камень отреагировал на то, что я выбросила дросс, и я заправила его обратно под рубашку, поёживаясь от ледяного прикосновения. В угасающем свете от рук Бенедикта камень был уже не чёрным, а бледно-зелёным. Набухает.

— Петра, у меня опять это паршивое чувство, — прошептал Бенедикт; он замедлил шаг, пока я не поравнялась с ним.

— Да? — дросса у его ног было больше, чем должен был объяснять его свет; мой взгляд дёрнулся к потолку, притянутый тонкой струйкой дросса, вихрящейся вниз из трещины в гладком бетоне. Какого чёрта? — Эшли! Как там дросс выглядит наверху? — крикнула я, оттаскивая Бенедикта в сторону. Прекрасно. Дросс всегда тянуло к самой низкой точке, а мы были довольно низко. Скорее всего, это оседал выброс из хранилища — и, по моему везению, станет хуже, прежде чем станет лучше.

— Густой! — откликнулась она, и в её руке вспыхнул второй свет, поднятый высоко. — О боже! Он идёт с потолка. Хочешь подняться сюда и поработать «на точку», чтобы убрать его?

Нет, я не хотела подниматься туда и убирать его. Мне было некуда его девать. Но слова, чтобы велеть ей протолкнуться вперёд и разобраться с осадком, застряли, когда между нами и Эшли от пола поднялось дрожание искажения, а её болтовня стала всё тише. Это был не дросс. Это была тень.

Как? — в панике подумала я, хватая Бенедикта за руку и оттаскивая его на шаг назад. Тень, чтоб тебя — нам нужно выбираться отсюда!

— Это прямо как то ощущение, что у меня было там, внизу, в… — Бенедикт осёкся. Его взгляд прилип к тени: мутное ничто сгустилось, свернулось — и стало туманной змеёй. Она собралась в тугой клуб, уворачиваясь от дросса, сыплющегося и с потолка, и из руки Бенедикта, затем приподняла маленькую голову как у кобры и начала покачиваться, нацеливаясь на нас.

Она встала между нами и выходом.

Я не рискнула звать Эшли — та всё ещё болтала про «этот чёртов дросс, который лезет ей в волосы». У неё был Плак, и я не собиралась рисковать тем, что он сорвётся и побежит ко мне. Не сейчас.

— Она здесь потому, что тут темно? — прошептал Бенедикт. И, откровенно говоря, он был слишком спокоен.

— Понятия не имею. Тут вообще происходит какая-то хрень, — сказала я жёстко. — Это ведь не из-за моей резинки для волос, да? Я её ношу восемь лет. Правда, не в городских тоннелях, которые солнца не видели никогда.

Я потянула Бенедикта назад на шаг и резко опустила конец жезла между нами и тенью. Та дёрнулась, хвост хлестнул по воздуху — тень явно старалась держаться подальше от дросса.

Почему она вообще здесь? Внизу?

— Эшли! Хватай Плака! У нас тень! — крикнула я.

— Тень?! — Лев дёрнулся так, будто его ударили током. А его вообще сложно было выбить из колеи.

— Ты издеваешься?! — в голосе Эшли звенела злость. Я прищурилась, разглядывая её силуэт. — Петра, у меня нет ни одной кнопки против тени!

— У меня есть! Продолжайте двигаться! — заорала я, поднимая ногу с «кнопкой», всё ещё зажатой в шнурках. — Если в конце тоннеля запертые ворота — открывайте! Мы с Бенедиктом побежим на счёт три так, будто за нами сам ад!

— Чёрт… — выдохнула она, схватила Льва за руку, свистнула Плаку и дёрнула Льва за собой — они сорвались на бег.

Свет заметался по гладким стенам. Лев что-то кричал, перекрывая Эшли, но она была права: им нужно было убираться.

Я справлюсь.

Мне придётся.

— К стене. Дай ей пространство, — сказала я Бенедикту, не отрывая взгляда от колышущейся дымки и нащупывая гладкий диск. — Тень всегда идёт за тем, что ниже. Я брошу приманку — и мы бежим. Следи за потолком: дросс сыплется. Готов? Три… два… один…

Я щёлкнула и отправила чёрную монету обратно, туда, откуда мы пришли.

— Пошёл!

Бенедикт дёрнулся, когда тень рванула мимо нас, бросившись за звонким дзынь, с которым монета ударилась о стену.

Мы побежали.

Искры дросса больно хлестали по лицу, с потолка падали вспышки жара, будто лава. Под ногами поднимались новые клубы. Эшли была права — тоннель шёл вверх, но мы бежали сквозь настоящий поток дросса.

Боже, пожалуйста, пусть там будет выход.

И тут впереди с оглушительным треском лопнул потолок.

Бенедикт рванул вперёд. Я бросилась за ним — и резко остановилась, когда передо мной вздулся и осел слой искажения, как жерло вулкана. Сверху хлынул дросс, заливая коридор.

Тень, чтоб тебя!

Я увидела Бенедикта сквозь дымку — в его руке пульсировал шар света. Вокруг его щиколоток уже клубился дросс, сверху лилось ещё больше. Я оказалась по неправильную сторону трещины.

Ладно. Я могу выдержать дросс, не давая ему ломаться на мне. Но столько? Было больно — пока я не обернула его пси-полем. Всё, что заливало коридор, жгло бы, как шаги по углям. Я отступила, ступни покалывало, пока я собиралась с духом.

Я никогда раньше не сталкивалась с таким количеством дросса. И становилось только хуже: невидимые языки жара стекали с потолка и катились под сводом тоннеля, как грозовые тучи.

— Петра, нам нужно уходить! — крикнул Бенедикт и, не думая, протянул руку прямо в поток.

Дросс разошёлся, образовав узкую полоску чистого пространства.

И тут до меня дошло.

Я вдохнула, собрала пси-поле и оттолкнула дросс. Сработало. Я нырнула в этот крошечный просвет, врезалась в Бенедикта и едва не сбила нас обоих с ног.

— Ты в порядке?! Почему остановилась?! — выкрикнул он, поднимая меня.

Мы побежали вместе. Мы уже миновали вентиляцию, и кожа над ботинками горела от дросса, заполнявшего тоннель.

— Давай! Давай! — кричал Бенедикт, когда впереди мелькнул дневной свет.

И тут за спиной грохнуло.

Мы оба вскрикнули и рванули вперёд — тоннель позади нас рухнул полностью. Жезл бился о стены, пока я ловила равновесие, но именно Бенедикт удержал меня на ногах и протащил дальше.

Он выронил свет.

Я обернулась — и у меня похолодело внутри.

Волна дросса катилась на нас, как пыльная буря, заполняя всё пространство.

Бенедикт…

Я выживу — очевидно. Но гореть это будет адски.

И тут меня дёрнуло изнутри.

Что-то ударило по сознанию.

Тень.

Маслянистая, холодная — мир потускнел, звуки глохли, словно ушли под воду. Меня накрыла чужая, самодовольная ярость, жадная и липкая. Она видела меня так же ясно, как я её. Во рту пересохло, когда Бенедикт потащил меня вперёд.

Тень прошла за мной сквозь мой пси-пузырь, спасаясь от потока дросса.

Ей нельзя было оставаться в тоннеле.

И деваться ей было некуда.

Кроме как в одного из нас.

В меня.

— Петра! — Бенедикт рывком поставил меня на ноги, и я моргнула, пытаясь сфокусироваться на его лице.

Не Бенедикт, — отчаянно подумала я.

— Т-тень… — выдавила я, и он потащил меня к проблеску света и к крикам Эшли, пока Лев пытался сломать решётку в конце тоннеля.

Тень цеплялась за меня, пытаясь пробраться в голову. Камень на шее вспыхнул — сначала жаром, потом ледяным холодом, — и я вытолкнула это морозное присутствие прочь, запечатывая и лодстоун Даррелл, и собственный разум защитным пси-полем. Я не могла идти, и только Бенедикт удерживал меня на ногах, пока я из последних сил отталкивала тень.

— Давай… — прохрипела я, пытаясь переставить ноги, но они будто налились свинцом.

Впереди дросс скапливался под потолком, как дым от пожара. За ним — честный, настоящий солнечный свет, совсем рядом, но всё равно недосягаемый. Я не могла двигаться: тень держала меня, парализуя, пока мы боролись за контроль, а Бенедикт тянул меня к торжествующему крику Эшли. Решётка рухнула.