Бенедикт споткнулся, и я вскрикнула, когда он буквально вытолкнул нас наружу. Я упала и перекатилась, бедро и плечо взорвались болью, когда я ударилась о плотный песок. Адреналин хлынул в кровь. Фокус обострился — жара прогнала ледяное ощущение тени. С закрытыми глазами я судорожно втянула воздух, откашливая дросс, пальцы сжались в мокром песке.

Мы выбрались.

Я была жива.

Почти уверена…

— Что, сладкий ад, это вообще было?! — зло заорал Лев, стоя у сломанной решётки.

Я села, мутно соображая. Ноги жгло, и я отползла подальше от дросса, который всё ещё валил из пасти тоннеля, закручиваясь дымом, пока солнце не ударило по нему и он не осел. Берега высотой футов в восемь, заросшие травой, поднимались вокруг, запирая нас в раскалённой, неподвижной чаше. Было, наверное, полдень, и далёкий гром заставил меня вздрогнуть. Тени больше не было, но меня всё ещё колотило от холода, пока я нащупывала сумку и жезл.

— Нам нужно уходить, — прошептала я. Ясно было, что я вытеснила тень из головы, но она должна была быть где-то здесь. Тоннель превратился в смертельную ловушку дросса.

— Петра, ты в порядке? — Бенедикт наклонился, закашлявшись. Его облепил дросс, и я потёрла глаза, тут же пожалев об этом, когда песок больно резанул.

Эшли стояла у пролома и смотрела на нас, раздражённо щурясь, словно уже собиралась обвинить меня в обвале.

Лев стоял внизу сухого русла, дросс клубился у его ног, дрожа, как марево от жары. Мы наверняка видели разное — дросс стекался к решётке, будто разогретое масло, — но было ясно: беда близко, бетон вокруг решётки начал крошиться. Вот почему рухнул потолок…

— Почему там вообще была тень?! — заорал Лев, побелев. — Там же дросса хватило бы, чтобы убить что угодно!

Если бы я не знала его лучше, сказала бы, что он напуган. Я скривилась и стряхнула с себя дросс, ощущение связи больно дёрнуло.

— Тоннель проходил под накоплением дросса, — пробормотала я. — Скорее всего, его образовало после обрушения хранилища. Он разъел потолок, пока не прорвался. Поэтому хранилища и облицовывают стеклом.

Раздражённая, я отшвырнула мерзкую массу в поток, не заботясь, о что она разобьётся. Вот так, значит, быть магом? — мелькнуло у меня. Безразлично и хладнокровно.

— Нам нужно двигаться.

Но я замерла, услышав низкое рычание.

— О нет… — прошептала я, когда Лев резко обернулся, выругавшись и едва не свалившись обратно к тоннелю. Он выставил светящуюся руку, его серьга с лодстоуном ослепительно сверкала на солнце.

Перед Эшли стоял огромный пёс — медвежий, чёрный на фоне зелени осоки, облепившей склон русла. Его всклоченная шерсть была мокрой и воняла. Глухое рычание, обещавшее насилие, поднималось из груди, зубы были оскалены, взгляд прикован к ней.

— Пожалуйста, нет… — прошептала я, сердце разрывалось, когда Бенедикт попытался оттащить меня вверх по склону.

Это был Плак.

Тень вышвырнуло из тоннеля так же, как и нас. Свет был для неё слишком сильным — ей нужно было укрыться в чём-то, иначе она бы погибла. Я выгнала её из себя, и она ушла в ближайшее подходящее. В Плака.

— Это тень! — закричал Лев, и уверенность в его голосе треснула. Он переступил, пытаясь удержать равновесие. Серьга светилась, втягивая солнечный свет, пока он заслонял Эшли собой. Его взгляд не отрывался от Плака. И это должен был быть Плак. Или когда-то был им. Он ушёл в тень — и у меня оборвалось сердце.

— Лев, не надо! — крикнула я, когда теневой пёс рванулся к Эшли, клацая зубами. — Он ушёл в тень! Ты его убьёшь! Стой!

Эшли отшатнулась, закричала, поскользнулась на склоне и упала.

Я рванулась вперёд, дыхание сбилось от резкого, болезненного визга Плака.

— Нет! — выкрикнула я, вытягивая руку, но пси-поле Льва ударило Плака, и пёс рухнул, проскользив по песку и замерев у ног Эшли.

В ужасе она вскочила, уставившись на неподвижное тело Плака.

— Что ты наделал?! — заорал Бенедикт. — Петра могла вытащить это из него!

Сияние лодстоуна в ухе Льва дрогнуло и погасло.

— Отвали, лабораторная крыса! — рявкнул он, с осунувшимся лицом и дрожащей рукой. — Грейди сама это сказала. Пёс ушёл в тень. Его уже нельзя было спасти.

Эшли отступила на шаг, не сводя глаз с Плака.

— О-он… он ушёл в тень… — выдохнула она и подняла на меня расширенные от ужаса глаза. — Плак не должен был умереть.

Вот дерьмо.

Горло сжалось, и я заковыляла к Плаку. Точнее — к тому, чем он стал. Огромная туша из шерсти и зубов лежала неподвижно; глаза открыты, губы неестественно оттянуты назад, обнажая слишком длинные клыки. Ни крови, ни рваных ран. Я догадалась, что Лев просто сварил ему сердце, обернув его пси-полем и вскипятив кровь внутри, как в микроволновке.

А потом лапа Плака дёрнулась — и сердце у меня треснуло ещё сильнее.

Мы ещё не закончили.

Прости, Плак.

Он был хорошим псом. Он этого не заслужил.

Стиснув челюсти, чтобы не разреветься, я встала между Плаком и Львом. Плак не был пауком. Он был думающим существом, способным любить, а тени нужно время, чтобы его «прочитать». Секунд тридцать, может.

— Бенедикт, уведи Эшли наверх, ладно? — сказала я. Помощь мне бы не помешала, но она была в полной прострации.

Лев шумно выдохнул, всё ещё потрясённый.

— Ну да, благодарите меня все сразу, — пробормотал он.

— Сейчас! — рявкнула я, потому что грудь Плака снова шевельнулась.

Злость Бенедикта сменилась пониманием; лицо стало пустым.

— Пошли, — сказал он, увлекая Эшли в нерешительный, сбивчивый шаг.

Лев, в отличие от них, не двинулся. А я осталась рядом с Плаком, понятия не имея, что вообще могу сделать. Ни бутылки, ни запасных «кнопок тени». Только палка с серебряным наконечником.

— Ты собираешься его закопать? — спросил Лев. — Серьёзно?

— Заткнись! — закричала я сквозь боль. — Это не вина Плака!

Я дёрнулась, когда Плак хрипло фыркнул, и все трое обернулись, застыв с расширенными глазами.

— Эшли, уйди отсюда, — сказала я, просто пытаясь убрать их с дороги, пока Плак начал дёргаться.

Держа палку в руке, я раскрутила её, набирая инерцию. Это будет непросто — ни через сердце, ни через голову.

— Поздравляю, Лев. Ты убил моего пса, но тень всё ещё в нём. Отойди, чтобы я могла её выгнать. Иначе это повторится.

Плак выгнулся, движение оборвалось резким рывком вверх. Губы отлипли от клыков, и он повернулся к Льву, зарычав.

— Я… я его убил! — Лев побледнел, сжав кулак. — Какого хрена?!

— Не надо! — крикнул Бенедикт, но Лев ударил в пустоту, рванув солнце на себя, прогоняя энергию через камень — прямо в Плака.

Я отшатнулась, в ужасе прикрывая лицо рукой, когда на меня брызнули перегретая кровь и плоть. Плак зарычал дико, и я увидела, как Бенедикт утаскивает Эшли прочь. Лев стоял, оцепенев, глядя, как Плак становится ещё больше, истекая кровью, которой в нём физически не могло быть столько.

— Как это убить?! — заорал Лев.

Я рванулась вперёд и со всей силы хлопнула палкой по задним лапам Плака, чтобы отвлечь его.

Пёс-тень крутанулся, низкий рык ударил прямо в нутро. Его грудь исчезла — взорвалась от второго выброса перегретой энергии. Полость была пустой, зияющей.

Я отказалась плакать.

— Прости, Плак, — прошептала я.

Пёс удерживал тень в пять раз дольше, чем тот паук, и одного воспоминания об этом хватило, чтобы во рту пересохло. Я не смогла бы выдержать столько тени. Я вообще не должна была уметь выдерживать её.

Плак… — подумала я, ударяя концом жезла ему в плечо.

— Вон! — заорала я, и он залаял, изворачиваясь и пытаясь вцепиться в него, когда жезл с глухим стуком ударил по его боку. — Убирайся из моей собаки! — потребовала я.

И тут лодстоун Даррелл треснул холодом, от которого немело сознание и перехватывало дыхание. Я отшатнулась, сжимая камень в кулаке, в ужасе глядя, как из Плака поднимается щупальце тени — как злая дымка. Она уходила от него. Добровольно. Тень не делает так, если только не нашла себе что-то получше. Меня?

— Нет… — прошептала я, пятясь, когда лодстоун стал ледяным, вытягивая тень из Плака с хлёсткой быстротой кнута. В панике я попыталась остановить это, но было слишком поздно — и с коротким, знакомым щелчком тень оказалась в камне.

Нити оборвались. Плак рухнул.

Нет… — мелькнула одна-единственная мысль, и тут я захлебнулась воздухом, отшатнувшись, прикрывая лицо рукой. Жезл с грохотом упал на землю. Небо вспыхнуло белым, солнечный жар обжёг. Закричав, я рухнула на колени в утрамбованный песок, закрыв глаза. Пульс колотился, и на миг мне стало страшно — а вдруг я сама ушла в тень?

Но той неправильности, что пыталась захватить меня, когда я коснулась паука, ведомого тенью, больше не было. Я дрожала от холода, когда лодстоун качнулся передо мной. Он был покрыт инеем. Камень обжёг мне ладонь, когда я поймала его. Пальцы дрожали, пока я стирала замёрзшую влагу. Он был чёрный. Совсем чёрный.

Мои пальцы сами разжались, и подвеска сорвалась вниз, качнувшись — от неё всё ещё тянуло холодом. Боже мой, он удерживает тень.

— Грейди? — окликнул Лев, и я резко подняла голову.

— Не трогай меня! — рявкнула я, выставляя руку, чтобы он держался подальше, одновременно шаря в поисках длинного жезла и опираясь на него, чтобы подняться. Сердце колотилось, грудь жгло, когда лодстоун ударился о меня и снова качнулся. Сгорбившись, я откинула волосы с лица.

То, что когда-то было Плаком, лежало у моих ног — наконец-то неподвижное, огромное, пропахшее тяжёлым мускусом. Сжав грудь, я перевела взгляд на ближайший кактус, когда где-то прокричал кактусовый крапивник. Мир плыл, дрожал от жары, кожа горела — кроме пальцев.

Камень удерживает тень, — подумала я снова, вглядываясь в подвеску в своей руке. Холод постепенно отступал, иней исчезал. Небо снова наливалось бледной синевой, серебристая кромка на деревьях пропала. Но камень оставался чёрным.

— Назад, — почти прорычала я Льву и осторожно протянула к камню щупальца своей пси-энергии. Если в нём была тень, я должна была её чувствовать.

Губы сами собой дёрнулись, когда закованная тень зашипела и вспенилась у меня в сознании, но камень удержал всё. Разум остался нетронутым.

Святая мать кошек, кажется, я сломала лодстоун Херма, — подумала я, чувствуя, как подгибаются колени.

Испуганная, я сняла камень с шеи. Шнур протрещал между пальцами, как снег, и я уставилась на него.

Но когда я собрала камень и шнур в ладони, собираясь швырнуть их обратно в тоннель, я замерла. Лодстоун держал тень, как бутылка. Это было безопасно. Это был лодстоун Прядильщика. Возможно, именно для этого он и был создан — как защита, вроде дроссовых шнуров и узлового шёлка.

Выбросить его вдруг показалось ошибкой. Херм, вероятно, знал, как извлечь тень.

Дрожа, я наблюдала, как дросс сочится из тоннеля, пока снова накидывала шнур на шею. Камень глухо ударился о грудь — уже не холодный и не горячий, но всё ещё чёрный, как грех. Небо снова было синим, а тени под деревьями пало-верде — просто тенями.

А Плак… — подумала я, и сердце сжалось, когда я посмотрела вниз, — всё ещё мёртв.

Глава 20

— Он исчез? — потребовал Лев, побелев. — Я думал, если убить носителя, тень погибает.

— Значит, ты просто поджарил моего пса?! — заорала я, сорвавшись, голос дрожал от боли. — Я могла вытащить это из него, придурок!

Сдавив горло, я опустилась рядом с Плаком на песок, разглаживая пальцами его свалявшуюся от крови шерсть.

— Ты был хорошим мальчиком, — прошептала я, и слёзы хлынули сами собой. — Ты этого не заслужил.

— Петра?

Тень Бенедикта накрыла меня, и я подняла на него глаза, не заботясь о том, видит ли он мою разбитость. Эшли сидела неподалёку, обессиленно ссутулившись, её ноги были явно стёрты до боли модными сандалиями. Рядом Лев выглядел почти злым, яростно тыкая в телефон и кому-то строча сообщение.

— Петра, прости, но нам нужно уходить, — сказал Бенедикт, протягивая руку, но замешкался. — Эшли говорит, дросс всё ещё сочится из туннеля.

Дросс, правда, ослаб, и я сжала в руке разрушенный камень, с трудом поднимаясь на ноги. Жезл был холодным в ладони, и, моргая, я изо всех сил старалась не разрыдаться над Плаком. Я хотела его похоронить, но времени не было, а земля была твёрдой, как бетон, даже если это был песок.

— Ты был хорошим мальчиком, — повторила я, снимая с Плака ошейник, живот сводило от вида пятен крови.

Лев, ты грёбаный ублюдок.

Слёзы смешались с водой, когда я использовала одну из своих драгоценных бутылок, чтобы промыть ошейник и жетоны, после чего сунула мокрый ошейник в рюкзак. Одинокое кик-кик-кик кактусового крапивника звучало особенно пусто, пока я смотрела вниз по руслу, ни на что не глядя, пытаясь собрать себя.

Внутри всё болело. Во мне зияла огромная дыра — там, где раньше был Плак. Сердечная боль, обнажённая перед всем миром. Я сжала его жетоны и закрыла глаза.

Рука Бенедикта на моём плече соскользнула, и его внимание ушло к безупречно синему небу.

— Ты это слышишь?

— Что? — отозвалась Эшли, слишком беспечно.

— Это дрон, — прошептал Бенедикт, поднимая голову, его камень вспыхнул, когда он потянул меня к краю русла. Он вскрикнул, отпустил меня и хлопнул себя по руке. — Чёрт! Меня что-то укусило!

Они нас нашли.

— Эшли, беги! — закричала я, когда взгляд Бенедикта расфокусировался и он зашатался. Я бросилась к нему, осторожно укладывая его на каменистую землю, прищурившись на тонкую линию, прочерченную оврагом на фоне яркого неба.

— Беги! — снова закричала я, заслоняя Бенедикта, когда солдаты в пустынном камуфляже начали высыпать из-за кактусов, занимая верх русла. В их руках были жезлы-камертоны, сияющие ярко, как солнце, и здоровенные армейские винтовки. Эшли и Лев застыли, когда на нас заорали, и, испуганная, я подняла руки, держа жезл высоко, когда несколько из них спустились в русло.