Даррелл подняла тонкую, неясную, будто из дыма сотканную руку к плоду.

— Тень, — повторила она, кривя губы, когда плод раскололся и рухнул на землю, испорченный. — Ты сбежала!

Разозлённая, она шагнула вперёд, сжав кулаки.

— Ты трусиха или просто кретинка?

— Мне пришлось уйти! — я попятилась, вскрикнув, когда солнце нашло меня. — Там было столько дросса, — взмолилась я, когда когти солнца прошлись по мне. — Даррелл, прости меня.

Лицо у неё стало жёстким, но Даррелл смягчилась, и бисер на юбке тихо зазвенел, когда она отступила, давая мне возможность медленно выбраться из-под солнца — но лишь чуть-чуть.

— И теперь, когда я тебя нашла, — горько сказала она, глядя на мой магнитный камень, — ты оставляешь меня умирать на солнце.

Я уже не понимала, кем должна быть эта версия Даррелл и что моё подсознание пыталось мне сказать.

— Кто ты? Чего ты хочешь? — прошептала я, и ощущение ледяных кинжалов в голове ослабло.

Она жадно смотрела на спутанный шнур из моих волос.

— Не трусиха. Кретинка, — произнесла она с горьким разочарованием. — Но больше никто не слушает. А в отличие от труса, кретинку можно научить. Ты — йет. Неуч, которого ещё можно научить.

— Вау, грубо, — сказала я, но Даррелл уже протянула руку — знакомый, требовательный наклон бровей, когда она уставилась на мой спутанный короткий шнур. Хмурясь, я ослабила узел и протянула его ей для осмотра.

— Я всё ещё на солнце, — властно сказала Даррелл.

— Зато я в какой-никакой тени, — огрызнулась я. Мир за пределами дерева был расплавленно-белым, и мне отчаянно хотелось проснуться.

Настроение Даррелл смягчилось, когда она протянула шнур сквозь пальцы — туп, туп, туп, — пока не дошла до латки.

— Приму это за приглашение… йет.

— Это ты йет! — заорала я, когда она исчезла, и в тот же миг я резко проснулась.

Затаив дыхание, я лежала неподвижно, пока не вспомнила, почему смотрю на спинку мерзкого дивана, а не на свой комод. Я вздохнула, перевернулась и села, моргая, глядя в незашторенное окно на свалку. Всё вокруг было чёрно-золотым в лучах восходящего солнца — красиво, почти. Из кухни доносились голоса Льва и Эшли, пахло кофе. Плак лежал у меня в ногах, угрюмо глядя на меня и постукивая хвостом, когда я его погладила. Ночью он занял слишком много места, но у меня не хватило сердца спровадить его на пол.

Чёртов сон. Уставшая и чувствуя себя мерзко от того, что спала в одежде, я пересела на край дивана и уставилась в окно, гадая, насколько сегодня будет жарко. Последние несколько дней были непривычно прохладными, но июнь при желании легко мог перевалить за сотню.

— Эй, Плак, — прошептала я, заправляя кулон Даррелл обратно под рубашку. В утреннем свете он казался почти чёрным, цвет лишь намекал на зелень. — Хочешь чего-нибудь перекусить, мармеладка? — добавила я, и пёс фыркнул, виляя хвостом, неловко сползая на пол.

Я напряглась, поморщившись, когда потянулась за сумкой и подтянула её ближе, чтобы порыться в ней в поисках батончика. Тревожный пёс подался вперёд, но я нахмурилась, когда вместо этого нащупала свой короткий шнур. Починка разошлась, и дросс вырвался. Снова.

— Тьфу, тень плюнь, — прошептала я, перебирая пальцами неровную шёлковую длину. Раздражённая, я бросила взгляд на ловушку для фонового дросса, которую поставила накануне, используя палочки для еды, найденные в кухонном ящике. Внутри таился слабый мерцающий отблеск. Дросс мог быть с моего шнура, но скорее он был от Бенедикта или Эшли. Я понятия не имела, что с ним делать, но это было лучше, чем оставить его кататься по комнате, как адский пылевой кролик.

— Назад, Плак, — пробормотала я, высыпая содержимое сумки на кофейный столик, чтобы убедиться, что сбежавший дросс нигде не затаился. Пёс фыркнул, когда батончики выскользнули наружу, сунувшись слишком близко. — Ты не голодаешь, — строго сказала я, отталкивая его, а затем убрала всё обратно, кроме короткого шнура. Его всё равно придётся чинить — хотя бы ради собственного душевного равновесия.

Плак жалобно заскулил, и я открыла батончик, давая ему по маленькому кусочку за раз. Мягкие звуки Эшли и Льва на кухне были приятными, и с каждым укусом огромный пёс подползал всё ближе, пока почти не оказался у меня на коленях. Сдавшись, я бросила ему последний кусок.

— Пират, — сказала я с нежностью, когда он проглотил его и тут же потрусил на кухню.

Флирт Эшли тут же сменился довольным воркованием, и я улыбнулась.

Потребность сходить в ванную становилась настойчивой, но моя попытка встать сорвалась, когда Лев вышел из кухни, небрежно бросив мне «привет», прошёл по коридору и с грохотом захлопнул дверь ванной. Ну конечно, — подумала я, со вздохом снова опускаясь на диван.

— Ты нашла кофе? — громко крикнула я, и Эшли рассмеялась.

— Ага! — донёсся скрип отодвигаемого стула, и она вышла в гостиную с двумя кружками, ведя за собой счастливого Плака. — В шкафчике сзади был растворимый.

— Боже, спасибо, — сказала я, беря кружку обеими руками и наслаждаясь теплом, даже несмотря на горьковатый вкус, когда кофе скользнул внутрь, окончательно меня разбудив. Кулон с магнитным камнем Даррелл свободно качнулся, и я поспешно спрятала чёрный камень, прежде чем Эшли успела его заметить — я была ещё не готова к этому разговору.

Каким-то образом она выглядела такой же свежей, как само утро, явно имея в машине запасную одежду, заранее приготовленную для поездок. Она выглядела хорошо, но рубашка с чётким узором и узкие брюки казались странно неуместными среди груд рваного металла и старых мотков колючей проволоки.

— Значит, если ты спала в кровати, я — на диване, а Бенедикт — в кресле, то где был Лев? — хитро спросила я, подумав, что два года его знаков внимания наконец-то дали результат.

Эшли подняла брови и отпила кофе. Ремешок её сломанной сандалии хлопал, пока она вертелась.

— Снаружи, на ступеньках, — сухо сказала она, явно раздражённая. — Следил.

— А, — не зная, что и думать, я взглянула на огромное панорамное окно и погладила Плака. — Мне приснился очень странный сон, — добавила я.

Я вытащила из ловушки немного покалывающего дросса и прокатила его в пси-поле, пока он не остыл, пальцы непроизвольно сжимаясь.

— Мне стоит проверить доктора Строма, — Эшли шевельнулась, будто собираясь встать.

— Даррелл была в этом сне, — сказала я, продолжая разговор. Дросс сопротивлялся, посылая в пальцы горячие уколы угрозы, пока я быстро завязывала три уродливых якорных узла. — Мне пришлось оставить её там, — прошептала я. Меня злило, что память о ней могла подпитывать рез — именно то, чему она посвятила всю жизнь, стараясь свести к минимуму и искоренить. Пища тени.

Вздохнув, Эшли снова опустилась на место.

— Судя по тому, что говорил Бенедикт, у тебя не было выбора.

Я пожала плечами, переплетая пойманный дросс с самим собой и шёлком; мелкие уколы иголок покалывали кожу, когда я связывала его в кольцевую форму. Это было правдой — мы едва выбрались, — но всё равно больно, и я внимательно изучила новый узел, убеждаясь, что он не расползётся.

— Ты уверена, что математика тут ни при чём? — тихо сказала я. — Единственное отличие — инертный дросс Бенедикта и, возможно, та тень, которую я притащила с собой. Это не могла быть тень. Если бы она вырвалась, её бы уничтожили. В этом и смысл держать столько дросса в одном месте.

Губы Эшли приоткрылись.

— В луме была тень, когда инертный дросс вернулся? Ну вот тебе и ответ. Это была не зона с высоким содержанием дросса. Это была тень.

— Эшли… — начала я.

— Процесс доктора Строма идеален! — вспыхнула она. — Отстань от него!

— Эшли, — повторила я, когда она поднялась. — Я не обвиняю его. Я просто пытаюсь разобраться. Пожалуйста?

Но сама мысль о том, что это могла сделать тень, казалась нелепой.

Прищурившись, Эшли снова села. Постепенно тишина стала комфортной, и я занялась починкой короткого шнура, дёргая узлы, проверяя их на прочность.

— О боже, — выдохнула Эшли приглушённым голосом. — Это что, лодстоун Прядильщика? Я никогда не видела его так близко.

Вздрогнув, я потянулась к подвеске, раздражённая тем, что она снова выскользнула из-под рубашки.

— Он Даррелл, — выпалила я. — Она дала его мне на хранение.

Да уж. Словно я собиралась сказать Эшли, что вообще-то должна была передать его Херму Иваросу.

— А, — Эшли с облегчением выдохнула, и это почему-то раздражало сильнее, чем следовало.

— Поверь, я не Прядильщик, — сказала я, переводя взгляд к окну. Бенедикт был снаружи, среди груд хлама, шагал вперёд, размахивая руками, походка у него была чуть перекошенной. — Я расплавила лодстоун, который дала мне Даррелл, чтобы связать его в шлак.

— Т-ты что?! — выдохнула Эшли, явно потрясённая, но я уже не сводила глаз с Бенедикта. Он нашёл в шкафу задней спальни джинсы и оливково-зелёную рубашку, и этот небрежный вид делал его куда более… доступным.

Когда он подошёл ближе, по мне скользнула вспышка ощущения. Смутившись, я обмотала дважды починенный короткий шнур вокруг своей швабры, радуясь, что Эшли позволила мне накануне воспользоваться её шампунем и кондиционером — даже если теперь я пахла клубникой.

Бенедикт одним прыжком преодолел две деревянные ступени, и я улыбнулась, когда он вошёл; Лев приклеил кусок скотча к двери, не давая замку защёлкнуться.

— Кофе? — спросила я, приподняв кружку. Он остановился — очаровательно хмурый, с растрёпанными волосами и полоской дросса на пятке. Мне ужасно хотелось стряхнуть её, даже когда я напоминала себе, что я ему не мать. Он не побрился этим утром, а джинсы и повседневная рубашка сбивали с толку; он почти выглядел как чистильщик на вольных работах, и я почувствовала глупую, адреналиновую вспышку притяжения.

— Может, позже. Хочу, чтобы ты кое-что увидела, — сказал он, протягивая руку, чтобы помочь мне встать.

Что-то, что явно снаружи.

— Можно я возьму кофе? — спросила я, когда он поднял меня на ноги, и я споткнулась, едва не пролив его.

— Да, как хочешь.

Я посмотрела на Эшли, удивляясь, что она просто сидит, с почти испуганным выражением лица.

— Ты идёшь?

— Н-нет, — запнулась она. — Мне нужно поговорить с Львом.

— Пойдём, Плак, — позвала я, и пёс радостно потрусил ко мне, как только дверь открылась. Бенедикт уже был наполовину на лестнице, и я торопливо глотнула кофе, прежде чем поспешить за ним. — Что там? Маги с арматурой вышли за твоей кровью?

— Ещё нет. — Он указал, и мы свернули на тропу между старыми машинами и следами от гусениц. — Я нашёл дрон. Хотел его снять, но после того, как увидел его установку внизу, думаю, не Ивароса ли это.

— Не знаю, но могу посмотреть, — сказала я; внутри росло беспокойство, когда он резко остановился.

— Ну? — Бенедикт уставился на кучу хлама. — Если это не охрана Ивароса, тогда рейнджеры. Публике не разрешено иметь дроны такого размера.

— О, — сказала я, увидев блюдцеобразную штуку, пристроившуюся на вершине груды старых машин. Она была размером с автомобильную шину и чёрной, как ночь.

— Я думал, слышал, как он прилетел прошлой ночью, даже сквозь закрытые окна. Такая махина шумит громче поезда. Думаешь, это Ивароса?

— Возможно, — сказала я, когда на нём мигнул и погас маленький красный огонёк. Чёрт, активен. — Я бы поставила на милицию. Он, скорее всего, видит входную дверь оттуда. Помашем?

— Нам нужно убираться отсюда, — Бенедикт повернулся к лачуге, нахмурившись. — До того, как они появятся.

По мне пробежала тревога.

— Странно, что их ещё нет. Может, они думают, что мы приведём их к Херму.

Бенедикт прищурился, глядя вверх.

— Он последует за нами, если мы уйдём.

— Не последует, если я его вырублю, — сказала я, прикидывая расстояние. — Я, возможно, дотянусь отсюда.

Бенедикт уставился на меня, а я пожала плечами.

— Капни на него дросса — и он взорвётся. Печально. Очень жаль. Не повезло.

— Это почти тридцать метров. Ты сможешь держать пси-поле на таком расстоянии?

Иногда дни бывают лучше других.

— В удачный день, — сказала я, сосредотачиваясь на чёрном диске.

Бенедикт был явно впечатлён.

— Я сделаю тебе дросс, — сказал он, взглянув на своё кольцо, светящееся в утреннем свете, и, клянусь, я почувствовала тёплое покалывание между нами — там, где наши руки почти соприкоснулись.

— Нет, мне нормально, — сказала я и наклонилась, чтобы стряхнуть с его ботинка раздражающую полоску дросса. — Спасибо, — весело добавила я, а он простонал.

— Чёрт. Я даже не знал, что он там.

Я улыбнулась Бенедикту и выдохнула, создавая скромное пси-поле между ладонями. Но когда я обернула его вокруг дросса, лоб у меня нахмурился.

Дросс внутри моего пси-поля ощущался иначе. Он, как всегда, покалывал, будто жалуясь на меня, но привычная горячая вспышка соединения не просто приглушилась — она стала холодной, почти ледяной, когда дросс тёрся о мои мысли, постепенно превращаясь в отчётливо пульсирующее ощущение. Заинтересовавшись, я сжала ладони, уплотняя поле, и ледяные, пульсирующие уколы углубились, учащаясь, пока я не развела руки.

— Ты в порядке? — спросил Бенедикт, и я кивнула, снова сведя ладони и тут же разведя их, проверяя ощущение. Чем ближе были руки, тем быстрее ледяная волна вонзалась в меня. Раньше я такого не замечала.

— Да, — неохотно сказала я, переключив внимание на дрон и отталкивая от себя пси-поле с дроссом. Я направляла пси-поля тысячи раз за годы работы, но сегодня, стоя под ранним утренним солнцем, я изучала волнообразное ощущение, когда поле улеглось на дрон. Странно, — подумала я, сравнивая это чувство со звоном медленного, огромного колокола.

И тут я нахмурилась, заметив вторую, меньшую пульсацию покалывания в голове — быстрее и не в такт первой. Это было неприятно, и я повела плечами, пока полоска дросса оседала внутри дрона, просачиваясь через трещины к чувствительной электронике. Делать ничего не требовалось — оставалось лишь позволить природе идти своим чередом.