Расмус Магнуссен вовсе не был африканским деревом, но кое-что общее у них всё же имелось. И всегда, и прямо сейчас. Они оба кровоточили. Из спиленного ствола или свежих зарубок начинал сочиться густой тёмно-красный сок, пугающего вида смола, и казалось, будто несчастное дерево истекает кровью. Потому его и прозвали кровавым. Душа Магнуссена прозвища не имела, но это ничего не меняло.

Расмус сидел на старом деревянном полу, вжимаясь спиной в стену, обхватив колени руками. Точно так же, как пятнадцать лет назад, поняв, что он натворил. Что натворила она. Маленькие пятнышки крови, навсегда въедающиеся в дерево, до сих пор марали его дом. Пол не был покрыт лаком, и кровь проникла в волокна. У Расмуса не было сил пытаться оттереть её ни тогда, ни сейчас. Это всё равно ничего не изменило бы. Он лишь положил на место убийства старый обтрепавшийся коврик, из-под которого выглядывало несколько бурых клякс. Тогда Расмус просидел так до самого рассвета, пытаясь многое понять: что он чувствует, что ему теперь делать, что будет ждать его дальше, стоило ли это того. Ни на один из этих вопросов он так и не смог найти ответ, поэтому в конце концов просто постучал в дверь Кристиана Тинна. По крайней мере, два вопроса можно было вычеркнуть.

Однако теперь Магнуссен не мучился размышлениями. Пальцы впивались в колени, глаза неотрывно смотрели на краешек ковра, тьма закручивалась спиралями, набирала обороты, превращалась в смерч. Тьма, дремавшая на дне чёрного океана, вспыхнувшего в ту самую ночь. Если бы в тот вечер всё сложилось иначе, Расмус был бы с Хельгой и Камиллой. Он позаботился бы о них обеих, уберёг бы, защитил от всего, что могло бы причинить им вред. Но иначе не сложилось, и самый большой вред причинил им сам Расмус. Тем, что не был с ними. Что не дал им возможности прожить другую жизнь. Единственное, что ему оставалось, — уничтожить того, кто убил Камиллу. Отнял у него самое дорогое, что могло бы быть, то, о чём он даже не мечтал. Себя он не жалел, и скорбеть себе тоже не позволял, — это роскошь, которой он не заслуживает.

Но кое-что сделать он мог.

Хельга хотела сделать ему сюрприз в день рождения — теперь Расмус был уверен, что она собиралась сообщить ему о том, что беременна. Но дозвониться в назначенное время она до него так и не смогла. На встречу с Хельгой Расмус так и не пришёл. И тогда она пришла сама.

Он слышал, как она стучала, дергала дверь за ручку. Дом был безжизненным. Одна жизнь в нём оборвалась час назад, другая будет рваться ещё десятилетия. Хельга ушла, так ничего и не поняв. Ему хотелось распахнуть дверь, догнать её, обнять её хрупкие плечи. Но у него больше не было такого права. Когда рассвело, Расмус вышел на улицу, пошёл к ближайшему дому — дому Кристиана Тинна, и постучал. Руки его были в крови, потому что он пытался нащупать пульс там, где его не было. Кристиан отпрянул. Точно так же он инстинктивно отпрянет пятнадцать лет спустя, когда встретит Магнуссена после долгого отсутствия. Инстинкты. Расмус тоже им подчинился.

И за это расплатились три жизни.

Его, Хельги и Камиллы. Они могли быть семьёй. Он потерял всё, и смысл жизни придавало теперь лишь одно.

Убийца его дочери должен умереть.

Работа полиции разбивала его на осколки. Похоже, они, как и пятнадцать лет назад, годились только на то, чтобы приехать по вызову преступника, ожидающего их у тела с протянутыми для наручников руками. Они и сами это понимали, приходя к нему в первую очередь. Очевидный ответ не оказался правильным. Не все, убившие свою мать, выйдя из тюрьмы убивают своих дочерей.

О которых даже не знали.

Если бы только. Если бы. Может быть. Сослагательное наклонение пожирало Расмуса изнутри, и единственным способом заткнуть эту чёрную дыру было отыскать в себе что-то ещё более тёмное.

И он искал.

С каждым днём, не завершившимся арестом.

С каждой ночью, приносящей кошмары, в которых он бьёт молотком мать, слишком поздно понимая, что на самом деле это Камилла.

С каждым часом, проведённым в этом городе убийц, тех, кто их презирает, и тех, кто их покрывает.

С каждым новым заголовком, обсасывающим смерть Камиллы и её внебрачность, словно красивый блестящий леденец, выставленный на всеобщее обозрение.

С каждым вдохом морского воздуха, которым когда-то дышали его потерянная возлюбленная и дочь, та, кого он не успел уберечь.

С каждым взглядом на серое небо, под которым ходили его мать, уронившая ему в душу семя тьмы, и его друг, лицемерный предатель.

Расмус становился всё ближе и ближе к тому, что искал.

Пока наконец не нашёл.