Как назло, каждый раз, когда Олаф приходил в магазин, Нора была за кассой. Но после того, что она наплела полиции, игнорировать её было невозможно, и он вставал в очередь к ней, отчего она чуть ли не по-заговорщически ему подмигивала. Он улыбался ей, потому что боялся, как бы она не наплела кому-нибудь чего-то ещё, и Нора принимала его улыбку за чистую монету, за искренний интерес. Это было отвратительно, и Марта с ним согласилась бы. Если бы не бросила. Так что теперь только Нора Йордан ему и осталась. Женщина, совравшая ради него полиции.

Может быть, он слишком к ней строг?

Почему она не могла прицепиться к кому-нибудь другому?

Презрение курсировало по телу Олафа, ползло по венам, устремлялось в лёгочные артерии, пока он наконец не понял, что не может больше дышать. Не может терпеть Нору Йордан. Находиться рядом с ней было невыносимо. Смотреть в это безжизненное белёсое лицо, слушать на что-то рассчитывающий голос, чувствовать слишком пряный парфюм. Раньше она не пользовалась ни косметикой, ни духами. Эти изменения его раздражали. Как будто Нора рассчитывала, что сможет заменить Марту.

Как будто хоть кто-то мог её заменить.

Когда Олаф захлопнул дверь, оставив Нору стоять на лестничной площадке, он наконец смог вздохнуть свободно.

Нора проявляла к нему милосердие и сострадание, но всем своим видом выражала это настолько явно, что подступала тошнота. Олафу не нужны были ни её проснувшаяся соседская забота, ни её навязчивое общество. Он не планировал её обижать, да и кто мог бы обидеть Нору Йордан? Безэмоциональную, пустую, словно белый лист бумаги. Олаф не собирался ничего на нём писать, однако Нора, похоже, рассчитывала на что-то другое. Он до последнего этого не понимал, хотя её внимание понемногу начинало действовать на нервы, но после совместного обеда ему вдруг открылась истина. Нора Йордан жила в своих фантазиях, трактуя его поведение так, как ей того хотелось. Его вежливость она принимала за интерес. Попытки избежать общения — за смущение. Разговоры о Марте — за напоминание о том, что им не следует торопиться.

Торопиться делать то, о чём она соврала полиции.

То, чем он никогда не занялся бы с Норой Йордан.

Может, пропустим эту стадию, сказала она, и от того, что она посмела думать, будто он начнёт изменять с ней Марте, в глазах Олафа вскипела тёмная ярость, но и её Нора поняла так, как ей хотелось. Она видела, что он отчаянно сопротивляется её любви и их будущему, но знала, что ему просто нужно время. И ужин из трёх блюд. Нора Йордан была пресной, как несолёная картошка, и даже рыжина её была блёклой, словно завалявшаяся перемороженная вялая морковь. Нужно было открыть ей глаза, для её же блага, им ещё жить и жить по соседству. Рано или поздно это пришлось бы сделать, но ещё одних посиделок с Норой Олаф не выдержал бы. Лучше рано, чем слишком поздно. Сердце Олафа упало, когда он увидел её лицо. После того, что он сказал.

Но не дышать он больше не мог.