Нора провела не меньше трёх часов, непрестанно что-то строгая, помешивая, пробуя, разбавляя, подогревая, раскладывая по тарелкам. Стол получился не хуже, чем бывал у них с Луукасом на Рождество. Господи, как давно это было! И как давно она ни для кого не готовила! Закончив, Нора села на стул и вытерла пот со лба полотенцем. Может быть, теперь всё наконец наладится. Может быть, ей пришлось пройти такой тяжёлый путь, чтобы найти наконец того, с кем можно будет прожить оставшуюся жизнь. С кем её пустота наконец заполнится. Чем угодно — Нора готова стирать, убирать, готовить и гладить, только лишь в благодарность за то, что у неё вообще появилось такое желание. Готова делать всё, чего не делала Марта. Готова делать всё, о чём попросит Олаф.

Милый Олаф, к которому она так быстро привязалась. Если бы Марта не уехала, ничего этого не произошло бы. В каком-то смысле Нора была ей благодарна. Из всего города ей был симпатичен только Олаф, и Марта сделала ей отличный подарок.

Теперь Нора у неё в долгу до самой смерти.

Было уже пятнадцать минут восьмого, а Олаф так и не пришёл. Нора позвонила ему, но звонок скинули. Это возмутило Нору до глубины души. Может быть, потому, что она так редко кому-то звонила. Она набрала снова, но безрезультатно. Куда же он делся? Нора начала нервничать. Так, как нервничают за любимого человека.

Давно такого не было.

Нора уже рисовала себе ужасные картины, первое место в которых, конечно, занимали автомобильные аварии, когда за стенкой раздался громкий чих. Нора окаменела. Грабитель? Кто-то проник в квартиру Олафа, пока он на работе, а она даже не заметила, полностью поглощённая готовкой и хлопаньем дверцами шкафов! Да что она за соседка такая?! Нора уже взялась за телефон, чтобы вызвать полицию, набрала номер, но тут за стенкой снова чихнули, и на этот раз чих показался ей знакомым. Нора нажала на отбой.

Марта вернулась.

Этого не может быть.

Марта вернулась?!

Не выдержав, Нора выскочила из квартиры и стала давить на соседский дверной звонок. Открывать не спешили, и она забарабанила в дверь.

— Господи, Нора, перестань, — раздался приглушённый голос Олафа.

А потом чих.

Какая же она дура! Если ночные звериные рыки, оставшиеся в прошлом, принадлежали Марте, то девчачье чихание, несомненно, принадлежали Олафу. Теперь-то это было очевидно.

— Ты не на работе? — испуганно спросила Нора.

— Нет.

— Могу я войти?

Олаф повозился с дверью и наконец открыл её. Нора попыталась войти в квартиру, как делала уже не раз после отъезда Марты, но Олаф почему-то закрыл собой проход.

У него любовница, мелькнуло в голове у Норы, но она отмела эту идею. Во-первых, уж это-то она бы точно услышала, а во-вторых, ей стало неприятно, насколько сильную боль ей причинила одна только мысль.

Что, если…

— Олаф, пропусти меня, — дружелюбно сказала Нора, скрывая взявшийся откуда-то страх.

Что, если она ошиблась?

— Нора, тебе пора перестать ко мне ходить.

— Не поняла? — искренне удивилась Нора. — Ты что, заболел? Поэтому ты не на работе? Я звонила…

— Я знаю, — оборвал её Петерсен.

Он так и стоял в проходе, скрестив руки на груди. Нора ничего не понимала.

— Я всё приготовила, Олаф, — сказала она, беря его за руку. — Ужин из трёх блюд. Всё горячее…

Олаф вырвал свою ладонь из её.

Когда она утешала его после «окончательного» отъезда Марты, он ладони не вырывал.

— Нора, прекрати.

— Что прекратить, Олаф?! Мы же договорились, что ты придёшь на ужин!

— Я ни о чём таком не договаривался.

— Что?!

— Ты сама так решила. Решила, что теперь вечно будешь меня подкармливать, словно я не могу сам о себе позаботиться?

Нора заозиралась, надеясь, что никто из соседей не слышит этого странного разговора на пороге квартиры. Снова пытаться войти Нора не решалась, хотя ей очень этого хотелось.

— Олаф…

Что, если она ошиблась, приняв вежливость Олафа за интерес к ней?

— Нора, тебе пора угомониться. Пожалуйста, оставь меня в покое.

— Но я…

— Я так устал от тебя, что в свой долгожданный выходной не смог даже выйти из квартиры. Пора это остановить.

— Олаф, перестань! — в ужасе вырвалось у Норы. То, что она слышала, казалось ей немыслимым.

Что, если она ошиблась, придумав себе будущее с этим человеком?

— Готовишь ты, кстати, ужасно, гораздо хуже Марты, — поддел её Олаф, словно не видел, что она и так уже — приколотая к стене лестничной клетки посеревшая трепыхающаяся бабочка.

Опять Марта!

— Не звони мне больше. Не приходи. Не готовь и ничего не покупай. Нора, это просто невозможно выносить. Тебя невозможно выносить. Ты очень, очень назойливая соседка.

Нора отступила на шаг назад.

Что, если она ошиблась, посчитав, что знает его?

Олаф довольно кивнул, смотря на её реакцию. Кажется, Нора Йордан наконец начинает что-то понимать. Наконец-то.

— И так, на всякий случай, — решил прояснить Олаф, — я люблю только Марту, и с тобой у нас нет и никогда не будет ничего общего.

Нору обступала тьма.

Что, если она ошиблась во всём?

— Она, кстати, скоро вернётся.

Это ложь.

— Так уж и быть, я ей ничего не расскажу.

Это ложь!

Норе хотелось кричать, но она лишилась дара речи, хотелось расцарапать ему лицо, но ногти её были максимально подпилены, хотелось вывалить ему на голову горячий плов, который она готовила для него два часа, но для этого надо было вернуться в квартиру. Поэтому она просто стояла, ни жива ни мертва, и переваривала самое глубокое унижение в своей жизни. Олаф помолчал, потом, решив, что Нора всё уяснила, закрыл дверь. Нора осталась стоять на площадке. Только когда через десять минут хлопнула дверь подъезда и снизу донеслись чьи-то шаги, Нора вышла из комы и медленно зашла в квартиру. Напротив входа на стене висело зеркало. Нору встретило совершенно белое лицо, которое она не узнала.

Что это за дура?

Она плохо выглядела, но чувствовала себя ещё хуже. Желудок выворачивало, руки тряслись. Нора с силой ударила по стене. Потом ещё, ещё, ещё… Побежала на кухню, схватилась за сковородку с пловом, намереваясь его выбросить, но лишь обожглась. Закусив губу, села на стул, попыталась собраться с мыслями.

Милый Луукас, ты один меня понимал, и вот посмотри, что со мной стало.

Нора сидела на стуле не меньше получаса, вспоминая то Луукаса, то лживого Олафа, то Марту, то бедную Камиллу. Думала о других, чтобы не думать о себе. О том, какая же она идиотка. И о том, что теперь её жизнь станет ещё бессмысленнее. Удивительно, но пасьянс её не обманул. Нора расправила руками салфетку, лежащую для украшения в центре стола. Светло-голубая, в двенадцать рядов, она не отличалась ничем особенным, кроме того, что Нора очень давно связала её собственными руками. В той далёкой эпохе, когда ещё надеялась связать что-то и из своей жизни. Ей она даже не казалась красивой. Но Луукасу нравилась эта салфетка. Нравилась ему и сама Нора. Правда, недолго. Ровно столько, сколько она позволяла себе ему нравиться.

За последние три дня Нора рассматривала себя в зеркало чаще, чем за последние три года. Что из этого было ненормальнее? Каждый раз ей не нравилось или нравилось в себе что-то новое, из чего можно было заключить, что постоянной красотой она не обладает. В ней не было ничего врождённо красивого, чем можно было бы гордиться. В последний раз её вдруг ужаснули глаза. Немного выпученные, какие-то рыбьи. Она никогда этого не замечала. Глаза и глаза. Но стоило чуть тронуть ресницы тушью, и пучеглазость становилась настолько очевидной, что игнорировать её было невозможно. Хотя, конечно, глаза были не единственной её проблемой. Основная же, как поняла теперь Нора, заключалась в том, что вся она была безбожно невзрачна, а кое-где и откровенно страшна. Преимущественно пасмурно, местами осадки со дна души, возможны грозы самоуничижения. Луукас говорил Норе, что она красива, но то было пятнадцать лет назад. Подурнела ли она за это время, или уже тогда была такой?

За стенкой раздался девчачий чих, и Нора от души пожелала Олафу сдохнуть. Потом взяла телефон. Ну вот и всё, подумала она.

Хватит его «покрывать».

Второй раз за вечер она набрала номер полиции.