Нора впервые сходила на маникюр. Подровняла кончики волос в парикмахерской. Даже слегка осветлилась. Совсем чуть-чуть. Волосы стали нежно-персиковыми, такого она не ожидала, но результат ей понравился. Нора не позволила себе по-настоящему задуматься, что мешало ей привести себя в порядок все эти годы. Кроме того, что она и так была в порядке. Она просто любовалась своим отражением. Нора стала выглядеть свежее, моложе, приятнее.

Это не укрылось от матери, к которой она по привычке зашла.

— Чего это ты так прихорошилась, — фыркнула она. — Неужели для какого-нибудь мужика?

— Ну не для тебя же, верно? — ответила Нора. Она никогда не умела молчать.

— Даже не представляю, что ему может быть от тебя нужно, — проскрипела мать. Или её кресло-качалка, которое Нора подарила ей на Рождество. — На такое обычно не зарятся даже озабоченные.

Мать была несправедлива. Нора и до этого выглядела неплохо, подумаешь, слегка невзрачно. Это вовсе не означало, что никто не захотел бы с ней познакомиться. Просто сама Нора раньше не горела таким желанием. Но матери, как и всегда, было виднее. Она отпустила ещё несколько обжигающе язвительных замечаний по поводу изменений в её внешности и последствий знакомства с мужчинами. Таких замечаний, от которых в детстве и юности Нору бросало или в дрожь, или в слёзы. Нора знала наверняка, что Расмуса Магнуссена бросало туда же, потому что это было очевидно. Ни один ребёнок не убьёт свою мать без серьёзных на то причин. Но то, что было очевидно для Норы, для остальных не представляло интереса. В итоге мать Магнуссена влияла на его жизнь даже после своей смерти. В этом и было отличие Норы от Расмуса: что бы мать Норы ни говорила и ни делала, до какой бы истерики её ни доводила, даже во взрослом возрасте, в конечном счёте она всегда проигрывала — Нора твёрдо знала, что всё это не повлияло на её жизнь. Всё это никак не связано ни с характером самой Норы, ни с отношением к Луукасу, ни с чем. Всё это было лишь фоном, отвлекающим, раздражающим, но не меняющим судьбу.

Только лишь фоном.

Её язвительная и действительно гадкая мать могла думать что угодно, но не она со своими нападками сформировала эбонитовый стержень Норы, химически и социально инертный, электро- и чувственно-изоляционный. Нора была в этом уверена — или хотела в это верить. Хотя мать даже сейчас продолжала говорить мерзости, это было бесполезно. Нора её почти не слушала.

Она давно не ребёнок. У неё давно уже была своя жизнь.

И она начинала становиться интересной.