В тюрьме, взрослея и становясь мужчиной, Расмус заново переосмысливал свою жизнь. Отношения с матерью. Всё, что ему пришлось вытерпеть. Всё, что привело его сюда. Расмус не умел слагать слова, но если бы был писателем, думал он, то написал бы такой трактат о своих мучениях, в который бы даже не поверили. Сказали бы — не может такого быть, таких матерей не бывает, таких сыновей тоже. Трактат был бы огромен, подробен и кровоточил каждой своей страницей.

Но Расмус ошибался. Даже если бы он был писателем, он сделал бы ровно то же, что и большинство таких, как он. Не слагал бы трактатов, не бередил бы раны. А жил бы дальше с одной простой и такой сложной целью.

Постараться забыть.

Если не вдаваться в биологические подробности, отца у Расмуса не было. По крайней мере, он его никогда не видел. Любые вопросы к матери оставались без ответа, и постепенно он перестал спрашивать. Им и вдвоём было неплохо. Поначалу.

Иногда.

Бабушка умерла от апоплексического удара, Расмус никогда её не видел. Позже он выяснил, что это давно уже называется инсультом, но мать всегда выражалась сложнее и непонятнее, чем другие, словно профессия учителя обязывала её к этому даже дома. Когда он не смог выговорить апоклесический, мать вдалбливала ему это слово по слогам всю ночь без перерыва, пока оно не стало отскакивать у маленького Расмуса от зубов. Это слово отныне навсегда ассоциировалось у него с бабушкой, она сама стала этим словом. Но много лет спустя, сидя в тюрьме, Расмус думал, что это был никакой не удар и не инсульт. Удары и инсульты берут отпуск, когда у тебя такая дочь. Наверняка это мать её довела. Одну свела в могилу, второго — в тюрьму. Может быть, если бы удар хватил маму, а не бабушку, всё было бы иначе. Даже не может, а точно.

Расмус бы не родился, и его это вполне бы устроило.

Стоило прожить двадцать лет и попасть в тюрьму, чтобы осознать это.