Хельга была красива, словно с обложки журнала, потому он и запал на неё тогда, ещё пятнадцать лет назад. За это время обложка потускнела, выцвела, местами истёрлась, потеряла былую привлекательность. За это время появилось множество других журналов, глянцевых, блестящих, пахнущих свеженькой краской и обещаниями юности. Когда Хельга умерла, Урмас скорбел. Но в глубине души он не чувствовал ничего особенного. Потому что и в Хельге уже не было ничего особенного. Ничего из того, чем она заманила его в свои сети.

Хельга оказалась обыкновенной шлюхой. Дело было не только в том, что в последние годы она, совершенно не думая о последствиях, стала потихоньку похаживать налево. Да и направо, если уж на то пошло, — кто теперь может точно сказать, сколько их было? Дело было в том, что она была шлюхой уже двадцать лет назад.

Пятнадцать так точно.

Чем старше становилась Камилла, тем яснее он видел в ней черты своего друга. Хельга обманула его, лживая дрянь, она прекрасно знала, что ребёнок не от него. Если бы Урмас знал, что Хельга беременна, он бы вообще ничего не сказал полиции. Катились бы они вдвоём с Расмусом куда подальше. Но к тому времени, как Урмас смекнул, что к чему, было уже слишком поздно. Устраивать скандал, разводиться, рушить репутацию приличной семьи, пошедшей в политику. Было слишком поздно что-то менять.

Магнуссен гнил в тюрьме, но его изящная женская копия постоянно была перед глазами Урмаса. Хельга никогда его не любила, стоило догадаться гораздо раньше. Она отдавала себя больше дочери, чем политике, и Урмас долго не понимал, почему, пока однажды, несколько лет назад, не увидел этот вдруг повзрослевший и до боли знакомый взгляд исподлобья, пронзивший его догадкой. Хельга любила Расмуса и его дитя, выношенное ею с нежностью и выращенное с заботой. Ни до политики, ни до Урмаса по-настоящему ей не было никакого дела. Он не стал поднимать этот вопрос, не желая унижаться и слушать её враньё. Расмус с Хельгой и правда были похожи — цветом глаз, цветом волос, чертами лица. Может быть, им суждено было быть вместе. Но Магнуссен прихлопнул свою мамашу, и Урмас решил, что это знак. Он был идиотом.

Но он поумнел и потому оставил всё как есть. Никто уже не помнил Расмуса, и только он да Хельга могли разглядеть что-то знакомое в лице Камиллы. Девчонки, которая никогда была ему близка. Порой — изредка — он мучился оттого, что он не слишком хороший отец, раз не чувствует родительской связи со своей очаровательной дочерью. По крайней мере, одной загадкой стало меньше.

Он знал это давно, и очень скоро это узнают все. Камилла не его дочь, никогда ею не была.

И теперь уже не станет.

Урмас ни за что бы не признался в том, что чувствовал. Такое признание ему дорого бы обошлось. И ему было страшно.

Страшно, потому что он чувствовал облегчение.