Она была поздней дочерью. Матери было семьдесят семь лет, вроде бы ещё не конец, но организм начал сдавать. Старческое тело понемногу разваливалось, анализы менялись к худшему, портились кровь и моча, и только желчь была всё той же. Текла по желчным протокам, сочилась из каждого второго слова.

На следующий день после визита к матери, пожалевшей, что изнасиловали не её дочь, в квартире Норы раздался звонок. Звонили из дома престарелых. Иногда Норе хотелось, чтобы мать сломала там шейку бедра, и тогда она сказала бы ей:

— Подумаешь, ерунда какая.

Мать жаловалось бы, что не может ходить, а Нора отвечала бы:

— Да ну, не выдумывай.

Мало что ещё могло бы доставить ей подобное удовольствие.

Но звонили по другому поводу.

Нора уже переговорила с персоналом и сидела на кровати напротив матери, рассматривая результаты анализов с расшифровками. Мать, как всегда, что-то рассказывала по третьему кругу, однако сегодня Нору это почти не раздражало. В конце концов она встала, и тогда мать заметила бумаги в её руках.

— Ах, это, — смутилась вдруг она. — Вроде бы получше стало, видела?

— Я бы так не сказала, — спокойно ответила Нора.

— Не дури, — вспыхнула вдруг мать. — Я разговаривала с врачами и со всеми.

Нора снова взглянула на цифры, но ничего нового в них не появилось.

— Я скоро поправлюсь, — услышала она голос матери.

Впервые на её памяти в нём кроме упрямства был страх.

И тогда Нора наконец сказала то, о чём давно мечтала.