Жёлтый чемодан на колёсиках едва поспевал за Мартой Петерсен, шедшей по дороге в сторону залива. Чем ближе был пляж, чем сильнее ощущался морской воздух, тем ожесточённее шла Марта. Чемодан, который обычно был лёгким, на этот раз казался неподъёмным, столько в него положили вещей. Марта попыталась запихнуть в него всю свою жизнь, и по-хорошему теперь его стоило утопить или бросить со скалы, чтобы начать всё заново. Она даже присмотрела в лесу большую яму, где его можно было бы оставить, чтобы навсегда забыть. Но вместо этого Марта упорно тащила его через коряги, шишки и мох к песку. Она не собиралась заходить так далеко, обычно она перед отъездом ходила на другой пляж, оттуда до автовокзала ближе, но этот отъезд был особенным и пляж тоже требовался особенный. Хотя в глубине души Марта просто надеялась, что устанет, чертыхнётся и вернётся домой, отказавшись от своей затеи. За это она презирала себя, а доставалось чемодану, то скачущему от ветки к ветки, то застрявшему между ними, то катившемуся с горки, то брошенному в песок, эмоционально нестабильному, под стать до сих пор не определившейся со своей жизнью хозяйке.

Иногда Марта остро ощущала, что Олаф — балласт. Её амбиций, желаний, планов. Жизни, которую она так старалась достичь. В другие дни Марта чувствовала балластом себя. Олаф так её любит, что совершенно не думает ни о чём другом. Ему с ней хорошо, уютно, легко. Даже их ссоры не могут его расшевелить. Сколько бы Марта ни брала в библиотеке книг, он не заинтересовался ни одной. Сколько бы ни подкидывала идей для путешествий, он всегда находил способ от них увернуться. Скажи Марта твёрдо, что он должен прочитать книгу или что они едут, и точка, и он бы, конечно, прочитал и поехал. Но твёрдости-то как раз Марте и не хватало. Почему она должна его переделывать, если ему и так хорошо? Почему он должен из-под палки делать то, что, как ей кажется, будет для него лучше? Если для него «лучше» — нечто совсем другое.

Проблема была в том, что Марта до сих пор не знала, что лучше для неё.

На самом деле в её жизни не было никаких концертов, мотоциклов и парней с выпивкой. Только у её одноклассников, одногруппников, знакомых. Она смотрела на такую жизнь лишь со стороны. Иногда Марта об этом жалела. Ей казалось, что она упустила свою юность, провела её неправильно, вернее, слишком правильно. Не использовала то время на полную. Вообще не использовала его, а теперь было уже поздно. Она стала успешной и состоявшейся женщиной, на ступеньку выше многих в её городе, а некоторых — на целый лестничный пролёт. Но в такие дни, как этот, Марту вовсе не радовали её достижения. Потому что Марта Петерсен отдавала себе отчёт: она вовсе не лучше никого из них. Её яркая внешность скрывала душевную блёклость, поэтому Марта так не любила Нору Йордан. Они с ней были из одной коробки карандашей, только Нора спокойно дала себе затупиться и расслабиться, а Марта всё время пыталась быть остро заточенной, изображать что-то значительное, упрямо веря, что и карандашом можно создавать шедевры. Может, так оно и есть.

Но только если ты умеешь рисовать.

Активная деятельность, шедшая в комплекте со внешностью, подчёркивающая живость Марты, её стержень, упрямство, целеустремлённость, на самом деле была лишь красивой наволочкой, модной, из дорогого материала, в которую Марта наряжала простецкую подушку. Но внутри подушка оставалась всё той же — свалявшийся старый пух, слишком уставший, чтобы приносить кому-то радость, даже самой себе. Ни одна душа в мире не знала, каких трудов стоило Марте просыпаться каждое утро и вставать с кровати. Напускать на себя бодрый вид, чтобы Олаф не спрашивал, не заболела ли она. С улыбкой делать смузи в блендере, который он ей подарил и который она никогда не купила бы сама, потому что он был ей не нужен. Полезный фруктово-овощной смузи, от которого её уже тошнило, но бросить эту затею она не могла, было слишком поздно сходить с этой дорожки. Кто знает, что ещё ей захочется бросить вслед за оздоровительным смузи? Вдохновлённая предстоящими рабочими проблемами, надевала офисную одежду, всегда безупречно отглаженную. День, когда ей не хотелось вместо этого надеть себе петлю на шею, Марта считала удачным.

Она знала, что если даст себе поблажку хотя бы раз, то наволочка вскроется, пух рассыплется, и все сразу поймут, что из себя представляет Марта Петерсен. Что она не более, чем тюфяк Олаф.

Может, даже менее.

Им не стоит быть вместе. Это издевательство и над ним, и над ней. Но с этим увальнем и тюфяком, с этим безамбициозным дурацким Олафом была проблема, которую Марта никак не могла решить.

Она действительно его любила.

Перед ней наконец расстилался безупречный вид, подарок природы, которого она не заслуживала. Вот она, пьянящая свобода. Глобальная. Недостижимая. Магнетизм простора, всемогущая стихия. Сама жизнь. Сколько бы Марта ни приходила на берег залива, эффект не исчезал. Вдохнуть поглубже, почувствовать, как исчезают сомнения, как утихает гнев, иногда на себя, иногда на Олафа. Позволить угаснуть тревожным мыслям. Услышать, как вечность ветра, воды и песка шепчет на ухо. Почувствовать, как вновь зарождается вера. По сравнению с этой филигранной красотой, синевой моря в яркие дни и серебристым металликом в пасмурные, с ветром, треплющим капюшон, выдувающим из головы лишние мысли, с гипнотическим шумом волн, с бескрайним горизонтом, все её проблемы казались незначительными, надуманными. Всё было возможно. Всё было достижимо. Нужно лишь вдохнуть этот воздух свободы, наполнить им лёгкие, душу и сердце, чтобы хватило про запас. Запас всегда истощался, но с залива Марта уходила умиротворённой и одновременно пробуждённой. Свободной от своих страхов, амбиций и эгоизма.

Но сегодня она чувствовала лишь грусть.

Её жизнь потеряла цвет, перестала ей принадлежать. Постепенно превратилась из летнего бирюзового волнующегося моря в равнодушную сталь осенней водной глади. Дело было не в работе или квартире. Даже не в городе или стране. Дело было в Олафе. Всё-таки в нём. Рядом с ним Марта задыхалась от жалости то к себе, то к нему. Он никогда не изменится. Где бы и как они ни жили, Олаф навсегда останется тем Олафом, за которого она вышла. Без которого она тоже рано или поздно начинала задыхаться.

Замкнутый круг. Уезжать и приезжать, приезжать и уезжать, бросать мужа и снова к нему возвращаться. К нему, к нему, к нему. Ей нужны были эти вылазки. Ей никогда не хватало смелости не возвратиться. Но что, если ей будет лучше без Олафа? Надышаться, насмотреться на свободу так, чтобы уехать и больше не вернуться. Будет ли она страдать больше, чем сейчас?

Страдает ли она?

Будет ли страдать без неё Олаф?

Cтрадает ли он с ней?

Ответы были на поверхности морской глади, Марта видела их, но всё ещё не решалась их принять. Иногда, как и сегодня, ей хотелось зайти в холодную воду и идти вперёд, чтобы вода доставала ей по щиколотку, потом по колено, потом опять по щиколотку, и вот уже по пояс, по шею, по всю её жизнь. Чтобы обжигающая вода или вправила ей мозги, или забрала с собой.

С этим нужно было покончить раз и навсегда. Найти в себе смелость сделать хотя бы это.

Марта должна была принять решение.

Пойти на автовокзал и навсегда уехать или пойти домой и навсегда остаться.

Сжалиться над Олафом или сжалиться над собой.

Марта думала довольно долго, потом кинула последний взгляд на залив, взялась за ручку чемодана и пошла прочь.