Алиса направляется в ту часть города, где можно встретить секс-работниц ее возраста, и опасность для нее представляют не «низменные» мужики из «подлых сословий». Опасаться ей стоит хищников, приходящих из Нового города — секс-туристов, которые верят, что за деньги можно купить всё что угодно… и, к сожалению, они правы. И здесь тоже нет никаких отличий от моего мира.

Еще сто лет назад Эдинбург состоял только из Старого города. Это был обнесенный стеной средневековый город, и наличие стен означало, что строить можно только вверх. Перенаселенность и все более гнусные условия жизни возымели тот эффект, который они имеют всегда: те, кто может уехать, уезжают. Так был построен Новый город, и начался исход.

В этот период в Старом городе еще есть кварталы рабочего класса, но полно и трущоб; я угодила как раз в то время, когда люди начинают это осознавать и организовывать скоординированные усилия по улучшению условий. Звучит здорово, да? Ну-ну… Под «улучшением условий» они имеют в виду снос доходных домов и вытеснение бедноты в другие места путем строительства новых зданий с непомерной арендной платой. В очередной раз убеждаюсь: почти ничего не изменилось.

Когда входишь в Старый город, есть вариант проследовать через него насквозь — по Северному мосту, прямо над трущобами, в другую новую часть Эдинбурга. Удобно для тех, кто хочет притвориться, будто Старого города не существует, буквально пролетая над ним.

Но Алиса идет не к Северному мосту. Она пересекла Королевскую милю и спускается по одной из улиц с новостройками — Аппер-Боу.

Теперь мне нужно держаться еще дальше, в основном чтобы следить за обстановкой. Мое невзрачное платье говорит, что я не продаюсь, но его состояние намекает, что этот вопрос может быть предметом переговоров. Будь я действительно молодой женщиной в этом районе и выгляди я так, как сейчас, это было бы справедливым предположением. Это не вопрос морали — это вопрос выживания, и я удивлена, что Катриона, с ее-то внешностью, не пошла по этому пути.

Я держусь поодаль, чтобы мне не приходилось нырять в дверные проемы или узкие проулки, спасаясь от взгляда Алисы. Сделай я так — и только спровоцирую кого-нибудь на слежку за мной.

Я уже подхожу к Грассмаркету, когда чей-то голос произносит почти мне в самое ухо:

— Надеюсь, ты в курсе, лапушка, что за тобой следят?

Я разворачиваюсь так резко, что втыкаюсь лицом прямо в мужскую грудь. Когда я отшатываюсь, чьи-то руки крепко хватают меня за предплечья. Я вырываюсь, вскидываю голову и…

— Черт бы вас побрал, — говорю я, переставая сопротивляться и свирепо глядя на него.

— Попрошу без выражений, Мэллори. В самом деле, возможно, нам стоит ограничить ваши визиты в Старый город, если они так на вас влияют.

У этого человека хватает наглости ухмыляться. Ладно, это скорее искренняя улыбка, но я не в том настроении, чтобы искать отличия.

Я хмуро смотрю на него снизу вверх. Очень сильно снизу вверх. Как и его сестра, Дункан Грей высок, в нем около шести футов, а значит, он возвышается над каждым в этом квартале, кто в детстве не наслаждался столь же обильным рационом.

Если не считать роста, Грей не слишком похож на сестру. На сводную сестру, стоит уточнить, хотя ни один из них не делает такого различия. Грей — плод внебрачной связи; отец привез его домой и свалил малыша на плечи жены, чтобы та его растила после смерти матери мальчика. Я говорю «свалил». Миссис Грей никогда бы не использовала такое слово. Она понимала, что вся вина лежит на ее муже, и воспитала Грея как своего собственного сына.

Это часть скандала, который навсегда останется пятном на репутации Дункана Грея. Другая часть… Что ж, его мать явно не была белой. У Грея коричневая кожа, причем настолько, что никто не принял бы это за загар, даже если бы в Шотландии солнце светило достаточно часто для этого. Черты его лица наводят на мысль, что его мать была родом из Индии, но отец наотрез отказался сказать об этой женщине хоть слово. Он унес эту тайну в могилу, лишив сына половины его наследия.

Помимо высокого роста, Грей еще и широкоплеч, и крепок, как и его сводные братья и сестры. Это делает его внушительной фигурой; у него непослушные темные волосы и суровое лицо, на котором почти всегда застыло соответствующее суровое выражение. По крайней мере, в присутствии тех, кого он знает недостаточно хорошо, чтобы ослабить бдительность. Сегодня же в его карих глазах пляшут озорные искорки, и в любое другое время я бы за это уцепилась — это как вспышка солнечного света, пробивающаяся сквозь городской смог и прибрежный туман, — но прямо сейчас я остро осознаю, что Алиса ускользает.

— Полагаю, тот, кто за мной следил — это вы, — говорю я.

— М-м, нет. Это был весьма неприятный субъект. — Грей оглядывается через плечо. — Который, кажется, испарился, стоило мне к тебе подойти. Как странно.

Я закатываю глаза. Ничуть не странно, и он это знает, так что, полагаю, мне придется признать: он поступил правильно, окликнув меня вот так. И все же…

— Саймон хотя бы знает, что не стоит вот так подкрадываться, — бормочу я. — У меня при себе нож, помните?

— Но умеешь ли ты им пользоваться? — Он понижает голос до шепота. — До меня доходили слухи, что нет.

Я свирепо смотрю на него. Алиса. Помни про Алису.

Я трогаюсь с места. Грей пристраивается рядом.

— Вы сегодня в слишком уж хорошем настроении, — ворчу я.

— Потому что мне удалось незаметно подкрасться к профессиональному детективу.

Я закатываю глаза.

— Вы и к Хью можете подкрасться. Вы чертов кот. Но дело не в этом. Вы сегодня кого-то умыли, верно?

Я не смотрю на него, но готова поклясться, что слышу, как он выгибает бровь.

— Умыл? — переспрашивает он.

— На лекции. Или после. Кто-то совершил ошибку, возможно, в определении причины смерти, а вы доказали, что он неправ.

— И это должно привести меня в хорошее настроение? Как некрасиво с моей стороны.

— Однако вы не отрицаете. — Я качаю головой. — Что вы вообще здесь делаете?

— Я шел домой из колледжа, когда заметил тебя. Вопрос в другом, дорогая Мэллори: что здесь делаешь ты?

Вдалеке я едва различаю фигуру Алисы, мелькающую в толпе. Мне нужно ускориться, пока я ее не потеряла. Вместо этого, услышав слова Грея, я замедляюсь. Потому что именно на этих словах я замираю ровно на столько, чтобы полностью осознать, что я творю.

— Мэллори?

Я поворачиваюсь к нему:

— Алиса получила письмо. Она расстроилась. Она тайком сбежала из дома, и я слежу за ней. Чего мне делать не следовало бы.

— Если ты обеспокоена…

— Насколько это реальное беспокойство, а насколько — лишь оправдание моему любопытству? Или надежде примчаться на выручку и доказать, что я не та Катриона, которую она помнит?

Его голос смягчается:

— Ты могла бы просто сказать ей правду.

Я качаю головой:

— Я не стану заставлять двенадцатилетнего ребенка хранить такую тайну.

Когда я вглядываюсь вдаль, Грей говорит:

— Ей не следует находиться в этом районе в такой час. Да, я понимаю, что она здесь, вероятно, чувствует себя больше, как дома, чем любой из нас, но я все же полагаю, что будет разумным проследовать за ней, пока мы не убедимся, что она в безопасности.

— Мы… — шепчу я.

— Как твой работодатель, я не могу позволить тебе делать это в одиночку, Мэллори.

Я бросаю на него взгляд и вижу искорку в глазах, которая говорит о том, что он, к счастью, не всерьез пытается использовать свое положение. Мне повезло оказаться в хорошем месте, и я это прекрасно осознаю. Хотя в современную эпоху принято считать, будто викторианские мужчины никогда не признавали женщин равными себе, это так же нелепо, как утверждать, что все мужчины нашего времени нас таковыми признают.

— Я не против твоей компании, — говорю я, — но ты не совсем одет для слежки.

— Ступай за Алисой, а я это исправлю.

Глава 3

Я снова на хвосте у Алисы. Она прошла через Грассмаркет и свернула на кладбище Грейфрайерс. Я прячусь за склепом, когда Грей бесшумно пристраивается рядом со мной. Я бросаю на него один взгляд и качаю головой.

— Миссис Уоллес вас убьет, — шепчу я.

— Это было бы крайне прискорбно. Как бы вы все выжили без мужчины в доме?

— Повысим Саймона до дворецкого.

— Вижу, вы уже всё продумали.

— Женщина должна быть готова к подобным поворотам.

Миссис Уоллес, конечно, не убьет Грея, несмотря на сажу, которую он втер в свою рубашку. Если бы она убивала хозяина за каждое пятно, он бы скончался уже давным-давно.

На его одежде вечно красуется то сажа, то чернила, а частенько и кровь. Сегодня он просто добавил побольше копоти на рубашку и лицо. Еще на нем чей-то чужой пиджак поверх жилета; могу только представить, как он выменял его у какого-нибудь местного бедняка, который теперь стал обладателем сюртука стоимостью в полугодовое жалованье.

Пиджак, который достался Грею, короток ему на несколько дюймов и не застегивается на груди, но зато он должным образом прогнил и испачкан. Свой цилиндр Грей тоже отложил в сторону и взъерошил волосы пятерней, чтобы убрать остатки помады. Добавьте к этому щеки, уже потемневшие от щетины, и он выглядит в высшей степени подозрительно. Он все равно не сольется с толпой — для этого ему бы самому понадобилось поменяться с кем-то телом. Но в таком виде он кажется здесь своим, и этого достаточно.

Я выглядываю из-за угла: Алиса медленно бредет по кладбищу. Я притоптываю ногой, желая, чтобы она двигалась быстрее. Это не Грейфрайерс двадцать первого века, самое знаменитое кладбище Эдинбурга, где в любое время полно туристов. В этот период оно граничит с самыми жуткими кварталами города, и я бы не выбрала его в качестве короткого пути. Однако Алиса, кажется, чувствует себя нормально. Повсюду кучкуются люди: одни рыщут в поисках добычи, другие устраиваются на ночлег в надежде, что стража их не прогонит. Никто из них не удостаивает Алису больше чем мимолетным взглядом. Она слишком молода, чтобы представлять угрозу, и слишком бедна, чтобы стать целью.

Когда Алиса скрывается из виду, мы с Греем выскальзываем из укрытия. Я беру его под руку. Мы уже отрабатывали этот маневр: самая очевидная роль — кавалер со своей дамой на вечерней прогулке. На нас поглядывают, но не дольше, чем на Алису.

Похоже, она держала путь к задним воротам, так что я направляю нас туда. Ожидаю, что, когда мы свернем за угол, ее и след простынет. Вместо этого я замечаю ее совсем рядом, и мы ныряем за очередной надгробный памятник.

Выглянув, вижу, как она опустилась на одно колено и прижала пальцы к земле. Сердце сжимается: я наблюдаю, как она замирает на мгновение, прежде чем встать, глубоко вздохнув — так, что я вижу, как вздымается ее грудь. Затем она вскидывает подбородок и марширует дальше.

Стоило Алисе выйти за ворота, как мы с Греем устремляемся за ней. Когда я направляюсь к тому месту, где она стояла на коленях, Грей издает горловой звук. Я знаю, что он означает. Он говорит: если я надеюсь увидеть, кому она пришла засвидетельствовать почтение, меня ждет разочарование. Я это знаю. Но я все равно должна проверить.

Это пустой клочок земли. Ни камня. Ни даже крошечного колышка.

Я помню, как ходила на экскурсию по современному Грейфрайерс со своей бабушкой. Гид говорил, что на кладбищенских камнях выбито около пятисот имен. А сколько людей здесь похоронено? Сотни тысяч. Мы видим имена только тех, кто мог позволить себе памятник. Люди в наше время гуляют по таким кладбищам и думают, что получают представление о людях той эпохи. Нет, они видят только состоятельных — точно так же, как в учебнике истории. Остальные — безымянные призраки, преследующие историю.

Кто привел Алису на это кладбище? Ради кого она сочла необходимым сделать этот крюк? Здесь я ответов не получу.

— Мэллори? — шепчет Грей.

Я киваю, и мы покидаем кладбище.

***

— Абернати-холл, — бормочу я.

— Хм? — откликается Грей.

Мы затаились в устье тихого проулка, наблюдая за Алисой, которая, в свою очередь, наблюдает за зданием. Оно похоже на бывшую школу, давно закрытую, но когда мужчина и женщина стучат в боковую дверь, им открывают, и они исчезают в темноте.

— Я видела всего несколько слов в ее письме, — шепчу я. — Что-то про место под названием Абернати-холл. Там говорилось, что «он» везет туда автора письма. Я ожидала увидеть танцевальный зал или что-то в этом роде. Я так понимаю, это старая школа? Абернати-холл?

— Я не слишком хорошо знаком с этой конкретной улицей, — говорит Грей. — Кажется, Хью приводил меня на место убийства вот в этом клоузе. — Он вглядывается в переулок. — Да, я почти уверен, что это был он. Еще до того, как мы с Хью договорились с Аддингтоном. Хью тайком провел меня взглянуть на тело до приезда полицейского хирурга.

Доктор Аддингтон — нынешний полицейский хирург, эдинбургская версия городского коронера. Он молод и недавно избран на эту должность. Якобы прогрессивный малый, он признает опыт Грея и позволяет ему исследовать тела в лаборатории Грея. Ага… как бы не так. Аддингтон молод. Он недавно избран. И он — худший тип чиновника: тот, кто получил место благодаря чистейшей кумовщине и считает свою должность чисто почетной — дополнительным источником дохода, ради которого от него, по какому-то недоразумению, еще и ждут работы.

Будучи одновременно ленивым и заносчивым, Аддингтон наотрез отказывается пользоваться «мертвецкими» при полицейских участках, и тут на выручку пришел Грей, предложив свою лабораторию. Он даже включает в обслуживание перекусы, которые приносит «миловидная» молодая горничная. В защиту Грея скажу: он до сих пор не вполне осознал, почему Аддингтону так нравится, когда я приношу ему чай с печеньем, но это нормально — я обнаружила у себя куда больший талант к манипулятивному флирту, чем можно было вообразить. Все это означает, что, хотя Аддингтон — некомпетентный осел, его некомпетентность и «ослиность» открывают Грею и МакКриди полный доступ к телам, и городу от этого только лучше.