Я качаю головой и оборачиваюсь: ко мне идет Саймон, пряча руки за спиной.

— Осторожность никогда не помешает, — говорит он. — У меня кое-что для тебя есть.

— Если это опиум, мой ответ по-прежнему «нет».

Он достает одну руку из-за спины и назидательно машет мне пальцем:

— Не суди меня, милая. В один прекрасный день миссис Уоллес тебя окончательно достанет, и ты прибежишь ко мне, колотя в дверь и умоляя дать хоть разок вкусить сладкого мака.

— Меня не так-то просто сломить.

— В этом вы с Катрионой похожи. А теперь давай посмотрим, что у меня есть для мисс Мэллори. — Он извлекает вторую руку. В ней конверт и несколько белых карточек, похожих на визитки. — Во-первых, просьба. — Он протягивает мне конверт. — Это пришло для Алисы, а мне пора ехать за миссис Баллантайн.

— Передать письмо Алисе. Поняла. — Я пытаюсь мельком взглянуть на карточки, но он размахивает ими у меня перед носом так, что ничего не разобрать. — Ну так вот, мисс Мэллори, в своем прежнем воплощении вы не тратили время на игры и развлечения, однако теперь в этом плане вы, кажется, сильно изменились, а потому мне любопытно: что вы скажете на предложение составить мне компанию на представлении по электробиологии на следующей неделе?

— На… чем?

Он протягивает мне карточки:

— Это шоу, где проводят научные эксперименты над зрителями из зала.

— Я обеими руками за научный прогресс, но…

— Это не такого рода эксперименты. Участников вводят в состояние, в котором они делают и говорят всё, что внушит им ученый.

— О-о, месмеризм.

Его брови взлетают вверх:

— Я не знаю такого слова, но полагаю, это оно и есть. Стало быть, ответ «да»?

Я усмехаюсь:

— Да, с удовольствием.

— Хорошо. Поговорим об этом позже. А пока отнеси письмо Алисе, мне пора за хозяйкой дома. Я должен быть там ровно в половине девятого: она терпеть не может, когда я опаздываю забирать её со званых ужинов.

— Забирать её? Или спасать?

— Разве это не одно и то же?

— Пожалуй. — Я машу письмом. — Доброго пути, считай, что доставлено.

Глава 2

Я стою у задней двери и верчу в руках конверт. На лицевой стороне неверной рукой выведено: «Алисе МакГилливрей, Роберт-стрит, 12». Почтового штемпеля нет, значит, доставлено посыльным. Конверт использовали несколько раз, прежние адреса зачеркнуты. Запечатан он каплей обычного свечного сала. Я принюхиваюсь. Топленое сало.

Если бы отправитель служил в приличном доме, он мог бы взять попользованный конверт, но раздобыл бы каплю воска от нормальной свечи. Сало — животный жир — означает, что отправитель не просто до сих пор пользуется сальными свечами, но и не может позволить себе восковые.

Я подавляю искушение посмотреть письмо на просвет. Не стану лезть в частную переписку Алисы и ограничусь лишь парой зацепок об отправителе, как бы любопытно мне ни было.

Об Алисе я знаю немного, кроме того, что она была карманницей. Знаю, что у нее остались родственники, но также знаю, что по выходным она ходит не к ним, так что, полагаю, там кроется какая-то история. Еще я подозреваю, хотя прикусываю язык и не спрашиваю Айлу, что Алиса отсылает часть своего жалованья кому-то другому.

Любопытство — это издержки профессии. По крайней мере, так должно быть: нелюбопытному копу никогда не стать детективом. Мне нравится Алиса, и я понимаю, что, как бы хорошо Айла к ней ни относилась, в сознании Алисы всегда будет зиять пропасть, которую Айле не перешагнуть — пропасть между нанимателем и слугой, между состоятельной дамой и ребенком из рабочего класса. Но я могу ее перейти. Если Алисе когда-нибудь понадобится кому-то довериться, этим кем-то могу стать я. Да, это очень самонадеянно. Плевать. Если я обнаружу, что в ее жизни есть кто-то другой на эту роль, я перестану так чертовски стараться. А пока я хочу искупить то дерьмо, через которое ее заставила пройти Катриона.

Я не стану вскрывать письмо, но могу хотя бы присутствовать, когда она его откроет, а для этого нужно найти способ сделать нечто большее, чем просто вручить его и уйти. Это требует визита на кухню. Миссис Уоллес уже ушла к себе на ночь. Я все равно оставляю записку с подробным перечнем того, что я взяла — это необходимость, когда занимаешь тело воровки. Затем несу поднос с чаем в комнату Алисы на верхнем этаже, рядом с моей, и стучу.

— Это я, — говорю я. — Принесла печенье и письмо, которое тебе пришло.

— Входи.

Я нахожу Алису за столом. Наши комнаты размером со студенческую общагу. Крошечные по сравнению с тем, к чему я привыкла, но роскошные хоромы для прислуги. Я бывала в домах, где все горничные спят в комнате такого же размера, а бедные младшие горничные ютятся на подстилках под кроватями старших девушек.

Как и у меня, у Алисы есть кровать, комод и умывальник. А еще у нее есть стол для уроков, и именно за ним она сейчас сидит.

Я ставлю поднос, протягиваю письмо и придаю лицу максимально нейтральное выражение, наблюдая за тем, как она его берет. Сначала она тянется к нему. Затем видит почерк и колеблется. Ее узкая челюсть сжимается от раздражения, и она едва не выхватывает конверт из моих рук. Она вскрывает его, выдергивает лист и прочитывает пару строк. Затем замирает, ее плечи напрягаются, и она поворачивается на стуле спиной ко мне.

С этого ракурса я вижу достаточно, чтобы зафиксировать три вещи. Первое: почерк такой же неровный, как и на адресе. Второе: хотя автор грамоте, а таких среди шотландцев больше половины, в тексте полно орфографических ошибок и зачеркнутых слов, что указывает на низкий уровень образования. Третье: я успеваю разобрать одну полную строку — «Он везет меня в Абернати-холл сегодня вечером», — прежде чем Алиса понимает, что ее маневр дал обратный эффект, и снова поворачивается, опуская письмо.

— Все в порядке? — я пробую изобразить понимающую улыбку. — Поздние послания не всегда приносят добрые вести.

Ее взгляд выразительно устремляется к окну, где на улице едва смеркается.

— Все в порядке? — спрашиваю я уже серьезнее.

— Конечно, — лжет она.

Я отступаю, понимая, что она этого и ждет… а также зная: если бы Катриона проявила такой интерес к письму, то явно не из альтруистических соображений. Девчонка обожала шантаж, и Алиса имеет полное право на осторожность.

— Чаю? — говорю я, указывая на поднос.

— Не сегодня.

— Я хотела предложить партию в карты. — Я подмигиваю. — С дружеской ставкой-другой.

Я выяснила, что Алиса чрезмерно любит карты. Я говорю «чрезмерно» как викторианская леди, пекущаяся о репутации бедного ребенка. Лично у меня с этим проблем нет. В этом мире Алисе нужно развивать любые навыки, приносящие доход.

Обычно она бы оживилась от моего предложения. Я единственный человек в доме, который не поддается ей, и возможность по-настоящему отточить мастерство — это искушение, перед которым она не может устоять. Но сегодня она лишь качает головой.

— Я очень устала, — говорит она. — Возможно, в другой раз. Спасибо, что предложили.

Если Алиса включает свои манеры, которым ее научила Айла, значит, она точно не в себе. А это значит, что что-то точно не так. Когда я медлю, она поднимает на меня пустой взгляд и замирает.

Уходи, Мэллори. Уходи сейчас же.

— Ладно, — говорю я, выдавливая улыбку. — Если передумаешь…

— Не передумаю.

***

Я у себя в комнате, обдумываю варианты, стараясь не слишком беспокоиться об Алисе. В двадцать первом веке она была бы ребенком в средней школе. Здесь же, не родившись в привилегированной семье, она — молодая женщина, вполне взрослая, чтобы идти своим путем, и как бы ужасно это ни звучало для меня, я должна понимать, что она и сама не считает себя ребенком.

Когда Алиса только пришла сюда работать, Айла хотела ее удочерить. МакКриди убедил ее повременить, Грей согласился, и она была в ярости на обоих. Но со временем она поняла, что они правы. В мире Алисы это было бы все равно что удочерить эмансипированную семнадцатилетнюю девицу. Неловко и даже покровительственно. Лучшее, что может сделать Айла — это дать Алисе честную работу и эмоциональную поддержку, а также уроки, которые помогут ей выбиться в люди. А лучшее, что могу сделать я — это относиться к ней как к семнадцатилетней: предлагать помощь и вовремя отступать, если от нее отказываются.

Скоро вернется Айла. Я посмотрю, не нужна ли ей компания. Обычно она не против, будь то совместное дело или просто когда мы занимаемся своими делами в одной комнате. А пока, если миссис Уоллес легла спать, я могу почитать в библиотеке. Моя комната вполне приличная, но библиотека куда более…

Наверху что-то скрипит.

Я замираю и поднимаю взгляд к потолку. Чердака нет — наши комнаты и есть это пространство.

Снова скрип.

Кто-то на крыше.

Я бросаюсь к окну. Оно открыто — даже в августе в Шотландии не то чтобы жарко, а в Новом городе на такой высоте воздух относительно свежий. Высунув голову, я слышу скрежет сапога по шиферу. Я напрягаюсь, но шаги удаляются в другую сторону.

И тут я вижу, что окно Алисы распахнуто настежь. Когда я была у нее, оно было лишь слегка приоткрыто.

Я забираюсь на подоконник и наполовину высовываюсь из окна. В моей голове это легкое и изящное движение — мое прежнее тело было приспособлено для таких маневров. Теперь же, когда этого тела нет, а на мне корсет и тяжелое платье, реальность состоит из кряхтения и усилий: я неуклюже выталкиваю голову и торс наружу, сидя на подоконнике и мертвой хваткой вцепляясь в край, чтобы не кувырнуться назад.

Я высовываюсь ровно настолько, чтобы мельком увидеть Алису, бегущую — бегущую! — по крышам. Я подавляю желание выругаться. Не потому, что она сбежала из комнаты, а потому, что она скачет по наклонной крыше с легкостью и уверенностью молодого козлика.

Мне требуется две секунды, чтобы осознать: я ни за что на свете не смогу за ней последовать. Даже в своем прежнем, более спортивном теле, я вряд ли бросилась бы в погоню по крышам без крайней необходимости. Мне не хватает юношеской самоуверенности, чтобы думать, будто я могу проделать такое и не рухнуть с высоты четвертого этажа навстречу своей гибели.

Я заползаю обратно и бегу к двери. Успеваю сделать пару шагов и замечаю свое отражение в зеркале. На мне все еще платье горничной. Если бы я думала, что Алиса останется в Новом городе, я бы могла его не менять. Но сальная печать на письме и тот факт, что конверт использовали много раз, подсказывают мне: она направляется в Старый город.

Я распахиваю шкаф и выуживаю поношенное платье из третьих рук. Мне не обязательно носить такое. Грей и Айла платят достаточно, так что у Катрионы есть два вполне модных платья из вторых рук. Но это конкретное платье я купила сама для одной весьма специфической цели: шпионить в Старом городе и не быть принятой за секс-работницу.

Это платье было продуктом массового производства даже в свои лучшие годы, а на следующей стадии оно превратится в ветошь. Но оно чистое и хорошо заштопанное. Одежда молодой женщины, у которой гордости больше, чем денег.

Я надеваю его так быстро, как только могу, но для меня это все равно недостаточно быстро. В современном мире я обожаю летние сарафаны за их простоту: натянула и пошла. В викторианской Шотландии такого не существует, и даже если я натяну это поверх нижнего белья, остается еще дюжина крошечных пуговиц и еще дюжина крошечных крючков и петелек.

Я замираю, чтобы сунуть в карман выкидной нож Катрионы. Да, в моем платье есть карман — просто он гораздо больше, чем хотелось бы, а значит, нож в нем иногда теряется. Я все еще застегиваюсь, когда кубарем скатываюсь по лестнице. Если я уверена, что цель Алисы — Старый город, то выход через заднюю дверь добавит пару лишних секунд к моему пути, так что я выскальзываю через парадную.

И точно: не успеваю я дойти до тротуара, как в конце улицы появляется Алиса. Я ныряю обратно в тень, наблюдая, как она пересекает Роберт-стрит. Она все еще в рабочем платье, что заставляет меня на миг засомневаться, пока я не вижу в ее руках корзину с набитой в нее одеждой.

Ладно, это умно, жаль, я сама до этого не додумалась. В Новом городе корзина с бельем создаст впечатление, будто юная горничная выполняет поручение. А потом она сможет переодеться, прежде чем перейдет Маунд.

Между Старым и Новым городом пролегает четкая, безошибочно узнаваемая граница — что в это время, что в наши дни, — и мест, где ее можно пересечь, не так уж много. Я знаю, куда направляется Алиса, и могу держаться на достаточном расстоянии, чтобы она не обернулась и не заметила меня. Она и не оборачивается.

Алиса бодро шагает в гору мимо садов Куин-стрит, пока не доходит до Принсес-стрит. Как и в современности, Принсес-стрит — широкая и оживленная магистраль; в этот час она остается единственным шумным местом в Новом городе, остальная часть которого — тихий жилой массив.

Кареты и повозки катят в несколько рядов: магазины принимают вечерние поставки, а местные жители выбираются на вечерние развлечения. На улице шумно, все застлано дымом, воняет конским навозом и углем; я использую все это, чтобы подобраться к Алисе поближе.

Как и ожидалось, она сворачивает в гору, на Маунд, который отделяет Новый город от Старого.

Я едва успеваю начать подъем, как теряю ее из виду. Я ускоряю шаг, глядя направо и налево. Другого пути в Старый город поблизости нет, значит, она должна была…

Алиса выскакивает из-за стены. Я быстро отступаю и разворачиваюсь, делая вид, что любуюсь видом на холм. Считаю до пяти. Затем осторожно поворачиваюсь: она снова идет вверх, корзины при ней нет, а рабочее платье сменилось поношенным коричневым нарядом, которого я раньше не видела.

Похоже, не у одной меня есть спецкостюм для инкогнито-перехода через Маунд.

Я не могу не заметить, насколько бесформенно платье Алисы. Это практически мешок из-под картошки. Можно было бы притвориться, будто оно ей просто велико, но я знаю, что дело в другом. Она изо всех сил старается выглядеть ребенком, скрывая любые признаки расцветающей женственности — на случай, если у кого-то возникнут дурные мысли. В двенадцать лет Алиса достигла того возраста, когда об этом нужно заботиться. Я могла бы сказать, что в современном мире все иначе, но я коп — и я знаю правду.