— Да, это определенно был этот клоуз, — говорит Грей. — Весьма интересное дело. Удушение. Убийца… — Он качает головой. — Сейчас не время. Прошу прощения.

Я свирепо смотрю на него. Не за то, что отвлекся, а за то, что раздразнил меня этой историей. Уголки его губ подрагивают — значит, он прекрасно понимал, что делает.

— Позже, — говорит он. — Получи свои ответы об Алисе, и я награжу тебя историей. Сумеешь сделать это так, чтобы Алиса тебя не заметила, и я добавлю стаканчик виски.

— Гав.

Он делает движение, будто гладит меня по голове.

— А теперь перестань паясничать. Следствие началось.

Я вздыхаю. Зря я рассказала ему о Шерлоке Холмсе. Мало того что Грей решил величать себя консультирующим детективом. Я чувствую, что задолжала Конан Дойлу извинение — за тот день, когда кто-то вскроет архивы и поймет, что тот будто бы «украл» это прозвище у эдинбургского судмедэксперта. По иронии судьбы, одним из реальных прототипов Холмса был эдинбургский врач Джозеф Белл, у которого Конан Дойл впоследствии будет учиться.

Я выглядываю наружу. Алиса все еще на своем посту. Она наблюдает за зданием из тени, явно обдумывая варианты. Через мгновение она проверяет, не следит ли кто за ней, и срывается с места… направляясь прямо к нам.

Мы с Греем бросаемся в глубь переулка, но обнаруживаем, что он заканчивается тупиковым двором. Черт побери! В этом и проблема эдинбургских клоузов. Этим словом могут называть как проулок, соединяющий две улицы, так и проход во внутренний двор. Здесь как раз второй случай, и это проблема.

Грей дергает меня за рукав и бежит к чему-то, что выглядит как…

О господи, только не мусорная куча. Пожалуйста, только не…

Он ныряет за кучу. Я возношу безмолвную молитву какому-нибудь безалаберному богу, правящему моей судьбой, и ныряю следом за ним.

Люди любят рассуждать о состоянии викторианских улиц. О конском навозе и содержимом ночных горшков, которые превращают и без того грязные дороги в выгребную яму. К этому периоду все не так плохо, как я опасалась. В смысле, обычно мне удается не наступать в кучи или лужи такой глубины, чтобы они промочили ботинки насквозь. Но вот мусор…

Мы живем в то время, когда почти ничего не идет в отходы. Всегда найдется кто-то еще беднее, кто пустит в дело твое рваное платье, разбитые тарелки или ржавые жестянки. Но все равно повсюду высятся груды и баки с отбросами, ждущие, пока в них покопаются, или вывезут, или просто оставят гнить. Запах этой конкретной кучи напоминает Нью-Йорк в жаркий летний день после месячной забастовки мусорщиков.

У меня начинается спазм в горле, и я с трудом напоминаю себе, что в нашем таунхаусе есть водопровод и я смогу отмыться после всего этого. Я так сосредоточена на этом самоуспокоении, что забываю, зачем мы здесь, пока Грей не шепчет:

— Она ушла.

Я смотрю на него. Он выбирается из-за кучи и указывает пальцем:

— Она дошла только досюда. А потом поднялась вверх.

Вверх по лестнице, он имеет в виду. Здесь есть лестничный пролет, ведущий на верхние этажи. Мы в одном из районов, который еще не признали аварийным. Это значит, что доходные дома взмывают в самое небо. Когда закон запретил строить здания выше определенного уровня, люди быстро сообразили, что это касается только камня, и стали надстраивать дополнительные этажи из дерева. Здания тянутся ввысь настолько, насколько это безопасно… а потом еще на этаж-другой сверху.

Грей шагает к лестнице. Затем оглядывается, хмурясь:

— Мэллори?

«Мэллори? Почему ты не прямо за моей спиной… если не несешься впереди меня, горя желанием продолжить погоню? Что вообще может быть не так?»

Лестница деревянная. Из гнилого дерева. Без перил. А внизу, на булыжниках, виднеется темное пятно.

— Это что, кровь? — спрашиваю я.

Грей внимательно разглядывает пятно.

— Похоже на то. Кому-то определенно следовало бы здесь прибраться. Возможно, им не хватает подходящих реактивов.

— Или же это оставили как предупреждение.

Он хмурится. Я киваю на лестницу. Он продолжает хмуриться. Затем, оставив попытки разгадать, что я имею в виду, он взлетает по шатким ступеням так, будто они сделаны из бетона.

Я больше не задаюсь вопросами о викторианской смертности. Теперь я просто поражаюсь тому, как здесь вообще хоть кто-то выжил.

Я глубоко вздыхаю — и тут же об этом жалею — и начинаю подъем. Спустя пару пролетов я приспосабливаюсь. Смотреть под ноги, доверять своим стопам и не пытаться угнаться за Греем. Когда пятью этажами выше он замирает, я машу ему, чтобы он продолжал путь, и изображаю сильную одышку, спишем это на тело Катрионы, но он качает головой и указывает в сторону.

Я продолжаю карабкаться, пока не оказываюсь с ним на одной площадке. Тогда я вижу, на что он указывал. Лестница идет дальше, но мы находимся на одном уровне с крышей соседнего здания. Должно быть, именно туда направилась Алиса — воспользовалась лестницей, чтобы перемахнуть на ту крышу, которая примыкает к Абернати-холлу.

По крайней мере, крыша здесь более плоская, чем в нашем таунхаусе, и я могу следовать за Греем; этот чертов человек держится так же уверенно, как и Алиса.

Когда мы приближаемся к противоположному краю, он жестом предлагает мне пройти вперед. Я так и делаю и подхожу к самому краю, где Абернати-холл отделен от этого здания узким проулком. Этажом ниже виднеется открытое окно. С той позиции, где Алиса была раньше, она наверняка заметила его и перебралась внутрь именно этим путем.

К счастью, проулок действительно узкий — всего лишь щель между домами. Мне не нужно колебаться или искать другой маршрут. Я могу быть собой, оценить шансы и сказать: «Девяносто три процента на выживание — достаточно».

Грей мог бы наклониться и указать возможные варианты. Но он не из таких. Он знает, что я держу ситуацию под контролем, и мы достигли той стадии, когда, если это будет не так, я признаю это и попрошу совета. Учитывая это, я подавляю желание доказать, что справлюсь сама, и вместо этого просто указываю на намеченный маршрут. Он кивает, и я иду на прорыв.

Я перебираюсь на ту сторону. Протиснуться в открытое окно оказывается задачей посложнее. Корсет, может, и делает талию стройнее, но он ровным счетом ничего не делает для моих бедер и оказывает прямо противоположный эффект на мой бюст. Сосредоточившись на этих двух критических точках, я маневрирую внутри; это трудно, когда корсет не дает торсу сгибаться. Затем я осматриваюсь.

Темно. Да, действительно темно.

Мы вступили в эпоху газового освещения, и хотя в лучших домах Старого города оно есть, в подобных местах — нет. Здесь это нам на руку, потому что я могу различить бледный контур свечи и прибитую к стене коробку спичек.

Зажигаю свечу. Я в крошечной комнате с кроватью. Она размером примерно с мою гардеробную дома, но тот факт, что здесь всего одна кровать, делает ее настоящим пентхаусом для этого здания. Из мебели здесь только бугристый матрас на полу. О, погодите. Тут еще есть сейф. Открытый и пустой сейф, а рядом с ним деревянный ящик с инструментами. Странно…

Я отмахиваюсь от любопытства. Сейчас важно лишь то, что комната пуста, а дверь закрыта. Я распахиваю окно пошире, как раз когда Грей совершает прыжок на эту сторону. Один его сапог соскальзывает, и мое сердце замирает, но он ловит равновесие и, кажется, даже глазом не моргает от этой осечки.

Даже при более широком оконном проеме ему приходится труднее, чем мне, когда он забирается внутрь. Я подавляю желание помочь. И дело не в том, что я не доверяю его способностям. Дело в том, что он — викторианский мужчина, и какие бы небылицы и преувеличения ни ходили о викторианцах, одна вещь чистая правда: существуют очень строгие границы приличий, которые включают в себя и физический контакт.

Не то чтобы Грей стал возражать, если бы я схватила его, спасая жизнь. Очевидно, он не против обнять меня за талию, когда мы играем роль. Он даже держал меня за руку, когда мне нужно было утешение. Но если бы я сейчас схватила его за ногу, чтобы затащить внутрь, я бы напугала его настолько, что он мог бы сорваться. В общем, когда дело касается моих новых викторианских друзей, я отношусь к ним так же, как к современным друзьям с очень сильными личными границами. Не трогай, пока не будешь абсолютно уверена, что это уместно.

Грей забирается внутрь без происшествий, хотя я не единственная, кого раздражает то, каких усилий потребовало наше проникновение, судя по тому, как он разминает плечи и поправляет галстук.

— Тесновато, — говорю я.

— Хм.

Он бросает единственный взгляд на комнату и направляется прямиком к сейфу. Он присаживается перед ним на корточки и перебирает инструменты в ящике.

— Вскрытие сейфов, — замечаю я.

— В самом деле? — В его голосе звучит такой живой интерес, что я невольно улыбаюсь.

Эх, доктор Грей, если бы только я планировала задержаться в этом мире подольше… Нет, отставить эти мысли.

— Кто-то тренировался открывать сейф. — Я замечаю что-то позади сейфа, подхожу и поднимаю доску, утыканную навесными замками.

— Похоже, Абернати-холл — все еще школа, — говорю я. — Школа для воров. — Я оглядываю комнату. — Как думаете, Алиса училась здесь?

— Возможно. Это было бы логично.

— А теперь старый друг прислал весточку, срочно призывая ее вернуться.

Я подхожу к двери и приоткрываю ее на щелочку. Снизу доносятся голоса. Кто-то смеется. Кто-то кричит. А потом…

— Музыка? — спрашиваю я, хмурясь.

Моя первая мысль — кто-то просто включил музыку фоном для вечеринки. Вот только это не тот мир, где можно нажать «Play» в музыкальном приложении. Я слышу живую музыку.

Всё страньше и страньше…

— Взглянем? — спрашивает Грей.

Обязательно.

Глава 4

Возможно, я ошиблась, назвав это место бывшей школой. Или, что более вероятно, оно было ей когда-то — в те времена, когда здесь жили состоятельные люди, а доходные дома еще были частными особняками. Похоже, в своем последнем воплощении это здание служило скорее увеселительным заведением. Здесь, на верхнем этаже, целый лабиринт крошечных каморок. То же самое и этажом ниже. Жилье для артистов или комнаты внаем.

Комнаты второго этажа расположены по всему периметру; двери закрыты, изнутри доносятся приглушенные голоса. Центр этажа открыт, образуя широкий балкон, с которого виден нижний ярус.

На противоположной стороне балкона мужчины вальяжно расположились в чем-то вроде ложи на спортивном матче. Они пьют, разговаривают и время от времени поглядывают вниз, на происходящее веселье. Это «веселье» — танцы, и при виде них я невольно улыбаюсь.

Это вовсе не тот грандиозный викторианский бал, о которых я читала в романах. Я их недолюбливаю — все эти пышные платья и изысканные манеры, — но здесь всё куда интереснее. Это эквивалент для рабочего класса. Танцевальный зал, куда обычные молодые люди и девушки приходят в своих лучших нарядах ради вечера музыки, танцев и, возможно, капельки романтики.

Полагаю, мужчины в ложе — это сопровождающие. Отцы и дядья, которые пришли присмотреть за девушками, оставив им при этом немного личного пространства. Мы с Греем тоже стараемся не попадаться им на глаза. Судя по зачерненным окнам, это закрытое мероприятие, и нам нельзя допустить, чтобы кто-то увидел бродящих по зданию незнакомцев.

К счастью, найти точку обзора вне поля зрения этой ложи нетрудно. Большая часть остального балкона находится в запустении, будто владельцы отремонтировали только один участок. На нашей стороне никого нет, и мы крадемся в тенях, пока не находим место, откуда нас не увидят. Затем мы выступаем вперед и смотрим вниз.

Это больше похоже на сельские пляски, чем на бал. Я не отличу менуэт от вальса, но готова поспорить, что большинство присутствующих — тоже. Они исполняют танец куда более живой, чем в моих представлениях о викторианских балах.

Я опираюсь на перила балкона и с улыбкой наблюдаю за кружащимися подростками. Их платья могут быть поношенными, но отсюда этого не видно. Они могут быть немодными, но я все равно не замечу разницы. Все, что я вижу, — это счастливые молодые люди, разодетые в пух и прах ради вечера в клубе; они смеются, танцуют и флиртуют.

— Вы танцуете? — спрашивает Грей.

Я поворачиваюсь и вижу, как он стоит рядом, упершись длинными ногами в пол и скрестив руки на перилах; волосы падают ему на лицо, пока он смотрит на танцующих. Когда я только попала в этот мир, мне было трудно видеть в людях людей. Для меня они были персонажами исторической драмы. Даже когда я это переросла, барьер оставался. Они были из другого мира. Чужаки. Но потом я начала замечать их вот такими. Расслабленными. Даже будничными. В этом мире такое редкость — здесь на диванах разваливаются только молодые люди в компании других молодых людей. Грей особенно тщательно держит дистанцию, наученный жизненным опытом. Но когда он вот так расслабляется, я смотрю на него и вижу не викторианского врача. Я вижу обычного парня, будто мы просто нарядились для костюмированного бала.

Грей вскидывает бровь:

— Скажи мне, что у меня на щеке нет крови.

Я улыбаюсь:

— Нет. Только грязь.

— Прекрасно. Так и задумано. Ты смотрела на меня так, будто я забыл смыть кровь после сегодняшней лекции, а я был весьма осторожен в этом вопросе.

— Кровь? На лекции?

— Это была хирургическая операция. Ампутация по новой методике. Все еще летели брызги, но такие демонстрации уже не столь кровавы, как до появления анестезии.

— Я… — я осекаюсь и качаю головой. — Хотела сказать: «Могу себе представить», но поняла, что лучше не буду этого представлять.

Он улыбается:

— Это было до меня. По крайней мере, до того, как я попал в анатомический театр. Но я слышал истории, многие из которых о Роберте Листоне из Королевской больницы — его знали как самого быстрого мастера своего дела. А еще он был известен тем, что у него был самый высокий процент смертности за одну операцию.