— Дай угадаю: ты хотел в одиночку грохнуть Кроноса, чтобы отомстить за Дейзи.

— В точку.

Братская телепатия. Говорят, у близнецов мощнейшая ментальная связь. Мы с сестрой не близнецы, но всегда были связаны неразрывно. Иногда нам даже не нужно говорить, чтобы понять друг друга.

Именно поэтому я не мог заставить себя присутствовать на похоронах. Боль Аполлона, Афины и Хайдеса была бы тяжелой, но терпимой. Но боль Гермеса… Я бы не выдержал, меня трясет от одной мысли об этом.

— Нам нужно собрать улики, чтобы прижать их, — бормочу я спустя время, теребя травинку в саду. — Они мастера заметать следы. Но я уверен, что доказательства где-то припрятаны. Нужно только понять, где.

— Я тебе сто раз говорила: я могу помочь.

Наши родители не знают, что их сын — агент ЦРУ.

И они понятия не имеют, что их дочь — тоже.

Я не хотел впутывать её, боялся, что она пострадает. Она профи в своем деле, без тени сомнения. Возможно, даже круче меня. У меня физическая сила и выносливость, у неё — мозги.

Она и Дейзи отлично ладили. Прошлым летом я часто возил Дейзи на Крит. Она готовила с моей матерью, болтала с отцом, а потом валялась на пляже с моей сестрой. Она стала частью семьи без малейших усилий, без давления — с такой естественностью, что я был просто в шоке.

Однажды вечером мать подошла ко мне и прошептала: «Если ты на ней не женишься, я от тебя отрекусь. Ясно?»

Я рассмеялся, а потом вздохнул. «Мам, я бы женился на ней в ту же секунду. Женился бы прямо на этой крошечной разваленной кухне, с бумажным кольцом, если бы только был уверен, что она этого хочет».

— Тай? — сестра возвращает меня к реальности.

Если Дейзи чему-то меня и научила, так это тому, что нельзя ограничивать других из страха, что им будет больно. Я вел себя с сестрой так же, как Кронос с Дейзи.

— Да, мне нужна твоя помощь, — выдавливаю я.

На какое-то время повисает тишина. Кажется, я лишил её дара речи.

— Гапи? — зову я её домашним прозвищем.

— Возвращайся. Пойдем вместе к большому начальству и сразу возьмемся за дело, чтобы засадить этих психов.

Я улыбаюсь. Моя сестра — это мощь. Сумасбродная, бойкая и страстная. Она всё чувствует в двойном объеме.

И пока я заканчиваю разговор, пообещав ей не совершать больше резких движений и немедленно вернуться домой, я ощущаю глубокое чувство покоя. Неожиданно. От него перехватывает дыхание, и оно внушает мне иллюзию, что всё может закончиться хорошо.

Новая жизнь течет по моим венам. Жизнь, которую я хочу прожить, мстя за её имя.

Я сделаю это ради Дейзи.

Ради её братьев.

И ради других детей, которые оказались в том лабиринте.

Пора начинать финальную игру. И на этот раз Лайвли не победят.

БОНУС 3. ДО РАССВЕТА

Олимп, ноябрь 2007 года

«До рассвета я это сделаю».

Именно эту фразу Рея Лайвли повторяла про себя. Изнурительная молитва, звучавшая внутри неё — обещание мести, слова поддержки, обращенные к самой себе.

В своей жизни она никогда ничего не боялась. До того как встретила Кроноса Лайвли.

Она начала бояться его только тогда, когда увидела, как дети, которые должны были стать её сыновьями, входят в лабиринт с осознанием того, что они могут оттуда не выйти.

Поэтому она сделает это. До рассвета. Не ради себя, а ради своих детей — ради тех малышей, которых она полюбила еще до того, как успела сказать им хоть слово.

«До рассвета я это сделаю», — продолжала она думать, и голос внутри звучал всё громче в надежде заглушить крики мужа, который снова сорвался на одну из своих обычных вспышек гнева.

— Это уже третий ребенок, который не выжил в лабиринте! — орал он; его лицо побагровело, а янтарные глаза налились кровью. — Третий подряд!

Очевидно, его не волновали невинные жизни. Его волновало лишь то, что дети оказались «недостойны» стать частью семьи. Очередная пустая трата времени.

Рея не слушала его, она продолжала баюкать труп ребенка на руках в этом холодном и темном углу лабиринта. Она смотрела на его волосы цвета меда — прямые и мягкие — и гладила их, покачивая маленькое тело. Его глаза были открыты, он так и умер, и эти карие радужки теперь застывшим взглядом отвечали на её нежность. Она качала его, будто могла заставить его уснуть, будто могла проводить его в последний путь жестом ласки — крошечным проявлением нежности, способным утешить его душу.

— Маленький мой мальчик, — прошептала она, сдерживая слезы.

Кронос не должен был видеть её слез. Он бы пришел в ярость. Этот человек не выносил эмоциональной вовлеченности жены; он не одобрял её жалость, её готовность дарить любовь, её эмпатию и мягкость.

И действительно, когда он заметил, что Рея качает ребенка, шепча ему ласковые слова, он нахмурился, и на его лице отразилось нечто, похожее на отвращение.

— Прекрати этот жалкий театр, Рея! Оставь тело, мы возвращаемся домой.

Но ей хотелось остаться там. До конца своих дней. Как и всегда, с каждым ребенком, который не проходил игру. Ей хотелось остаться там с ними, держать их на руках и баюкать до тех пор, пока смерть не придет и за ней.

Со временем всё изменилось. Она начала реагировать, ей стало легче отстраняться с тех пор, как в её жизни появились Хайдес и Аполлон. Самые первые двое усыновленных детей, первые двое, кто выбрался из Лабиринта Минотавра.

Она не могла остаться там с другими мертвыми детьми и угаснуть вместе с ними, потому что это означало бы бросить малышей, которые ждали её дома — бросить их на растерзание Кроносу.

Рея, конечно, не могла открыто восстать против мужа. Он давно перестал быть тем юношей, в которого она когда-то влюбилась, и, хотя сердце не хотело этого принимать, разум кричал ей об этом каждый день на протяжении многих лет. По этой причине она была уверена: малейший жест неповиновения приведет к её изгнанию из семьи.

Кронос любил её, но он бы обошелся и без неё, если бы она встала на пути его проектов. Тех планов, которые он и его отец Уран строили для семьи Лайвли и их драгоценного Олимпа.

Всё еще прижимая ребенка к себе, она подняла голову на Кроноса. — Он еще теплый, а тебя заботит только ужин дома?

Он негромко фыркнул и, махнув рукой, безразлично отмахнулся от этой темы. — Делай как хочешь, оставайся здесь и оплакивай его. Увидимся в доме, дорогая.

Один из его громил — людей, которым платили за то, чтобы они следовали за ним повсюду и исполняли любой приказ — встал в нескольких метрах от неё. Кронос никогда не оставлял её совсем одну. Если он не мог остаться с женой сам, он приставлял доверенного человека присматривать за ней.

Каждый день Рея проживала новый траур. Ей приходилось переживать смерть той любви, которая, как она верила, была у них с Кроносом; смерть детей, о которых она всегда мечтала; и смерть собственной свободы.

Со своей стороны Кронос любил её. О да, Кронос Лайвли считал её самой красивой женщиной в мире и выставлял напоказ, как драгоценный бриллиант. Конечно, его раздражали её сострадание и избыточная доброта, но он предпочитал закрывать на это глаза.

Если бы Рее удалось убить его в ту ночь, до рассвета, он, вероятно, почувствовал бы к ней восхищение. Восхитился бы её смелостью, силой и инициативностью. Это были качества, которые он всегда ценил в ней с самого первого мгновения.

Он любил её, и так было всегда. Единственное, чего он никогда не смог бы ей простить — это вмешательство в его игры и его империю. Всё остальное? Без проблем.

Рея навсегда была связана с Кроносом и этой жизнью, потому что побег… побег не принес бы ничего хорошего.

Она не могла поступить как Гиперион и Тейя. Не могла забрать детей и покинуть Олимп, Афины, Грецию, чтобы забиться в какой-нибудь уголок мира и жить нормальной жизнью. Она жаждала этого, без сомнения, но этот проект был невыполним. Кронос остановил бы её, не дав сделать и шага, и заставил бы дорого заплатить.

Поэтому до рассвета она его убьет. Убийство было единственным способом всё это прекратить.

Хайдеса и Аполлона передадут социальным службам, которые найдут им новую семью. Больше ни один ребенок не умрет. А она, скорее всего, проведет всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Возможно, она даже не станет защищаться. Её больше ничего не интересовало, кроме как положить конец страданиям.

Может быть, она официально сошла с ума, а может, её рассудок был ясен как никогда.

В голове звучало множество голосов. Они говорили, шептали, кричали, бормотали соблазнительные слова и рычали предостережения. Было трудно уследить за этим шумом.

«Помнишь, как ты его любила? Того парня с янтарными глазами и страстными поцелуями?»

«А что, если он тебя раскроет и убьет вместо себя?»

«Сделай это, пока он спит. Один резкий удар. У тебя получится, он ведь не бессмертный бог».

«Ты уверена, что так дашь Уильяму и Малакаю лучшую жизнь?»

«Уже погибло слишком много детей, не кажется ли тебе, что уже поздно, трусиха?»

«Еще не поздно, ты можешь спасти остальных».

Они грохотали в её сознании так настойчиво, что ей приходилось зажмуриваться и глубоко дышать, чтобы прогнать их или хотя бы убавить громкость.

Тем вечером за ужином были только она, Кронос и Аполлон.

Хайдес всё еще восстанавливался после ожогов, полученных в лабиринте; огонь пожрал левую сторону его тела, изуродовав его от виска до самой стопы. Хирургия не могла стереть шрамы, которые навсегда запечатлелись на его коже — так сказали врачи. Кронос испытывал отвращение к внешности сына, в то время как Рея в ту же ночь после несчастного случая заперлась в ванной, и её выворачивало наизнанку от боли за него.

Они ели в тишине. Кронос во главе стола — с вечно полным бокалом вина и слишком хорошим аппетитом для человека, который всего полчаса назад видел труп ребенка.

Рея сидела неподвижно напротив него. Она смотрела на мясные ребрышки на тарелке и ложку пюре. Приборы лежали на льняной салфетке, и она не собиралась к ним прикасаться. Бокал был пуст. В тот вечер ни единый глоток воды не коснулся её губ.

Аполлон ел — мало, но ел. Он не открывал рта, если только его не спрашивал отец. И каким-то образом ему всегда удавалось угодить ему, говоря именно то, что тот хотел услышать.

Рее хватило совсем немного времени, чтобы понять, насколько умен этот ребенок. Насколько он зрел для своего возраста. Вежливый и спокойный. И всё же в его глазах иногда вспыхивал огонь, дававший ей надежду на то, что он сможет совершить великие дела для семьи.

Рея почувствовала мгновенную привязанность к Уильяму — Аполлону. Глубокую нежность к тому, как его зеленые глаза всегда оставались грустными, но вибрирующими, светящимися. К его неуверенным запинкам из-за застенчивости, но также и к тому, как точно он выговаривал слова, с какой уверенностью.

Так же было и с Малакаем, которого она находила необычайно красивым с его иссиня-черными волосами, ледяными серыми глазами и пухлыми щеками. У неё еще не было возможности поговорить с ним из-за его лечения после лабиринта, но она всем сердцем желала обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Образ его хрупкого тельца, охваченного пламенем, являлся ей каждый день, терзая душу.

Рея Лайвли любила детей, а больше всего она любила своих сыновей. В тот самый миг, когда в дом привозили очередного ребенка из приюта, даже если в нем не было ни капли её крови, она сразу чувствовала неразрывную связь. Будто она прижимала к себе новорожденного, которого только что произвела на свет: протянуть руку только что усыновленному ребенку было для неё тем же самым ощущением.

Когда ужин подошел к концу, Кронос первым поднялся из-за стола. Он заметил молчание жены и подошел к ней. Его мускулистое тело, обтянутое элегантной рубашкой и черными брюками, нависло над ней.

Он протянул руку и погладил её длинные светлые волосы, спадавшие мягкими волнами на черное платье-футляр. — Μη στεναχωριέσαι. Θα έχουμε την οικογένειά μας και τα παιδιά μας. («Не огорчайся. У нас будет наша семья и наши дети», — произнес он по-гречески).

— Как тебе может быть всё равно на тех, кого мы потеряли? — прошептала она.

Аполлон сидел неподвижно; его длинные волосы были собраны в хвост, как нравилось Кроносу.

Мужчина вздохнул, а затем мягко обхватил её за шею, притягивая к себе, и сжал в объятиях. Он поцеловал её в затылок и на несколько секунд вдохнул её густой аромат. — Мне не всё равно, — признал он. — Мне жаль.

Она одеревенела. — Да?

Он приподнял её лицо за подбородок, чтобы их взгляды встретились. И в этот миг Рея увидела, что в его выражении не было ни следа нежности или эмпатии. — Мне жаль, что всё это — лишь осечки, — продолжил он резким голосом. — К сожалению, мы теряем много времени. Но у нас будет наша семья, наши Олимпийцы. Все тринадцать.

Рея не шелохнулась. Она замерла, будто оцепенела, пока муж наклонялся к ней, чтобы коснуться её губ мимолетным поцелуем.

После этого он ушел.

Официанты молча убирали со стола, стараясь ничем не потревожить женщину, которая продолжала сидеть там, неподвижная, как статуя. Женщину, которая сжимала кулаки на коленях и заставляла себя не плакать.

— Аполлон, — позвала она сына.

Аполлон поднял голову. — Да?

— Иди к себе в комнату. За дверью столовой тебя ждет человек, он тебя проводит, — сказала она так, будто это было чем-то обыденным. — Почисти зубы и прими душ, прежде чем надеть пижаму и лечь в кровать.

— Можно мне сначала навестить Хайдеса? — спросил он, слегка запнувшись на имени брата.

Они пробыли вместе в приюте всего несколько месяцев, но уже казалось, что они любят друг друга так, будто прожили бок о бок целую жизнь. Аполлон помог Хайдесу выбраться из лабиринта — поступок, который привел Кроноса в ярость. И теперь он помогал ему во время выздоровления. Он читал ему мифологические сюжеты, и иногда Кронос останавливался, чтобы понаблюдать за ними, шпионя, и не мог не вспоминать о том времени, когда он сам был Гэвином, Гиперионом, и читал сказки, украденные из библиотеки отца. До того как Крио всё испортил.