Его глаза светятся гордостью — тем самым чувством, которое я годами мечтала увидеть в глазах отца. Я давно оставила эти попытки, не потому что это невозможно, а потому что мне стало плевать. Я больше не хочу заставлять гордиться мною тех, кто этого не стоит.

— Я хочу, чтобы ты видел её — женщину, которой я стану.

— Жду не дождусь возможности увидеть, как ты достигаешь всех целей, о которых мечтала, Дейзи. Хочу насладиться каждой из них, от первой до последней, потому что знаю — их будет бесконечно много. Большего я и желать не могу.

Всё моё тело трепещет. Я еще не привыкла к тому, что рядом есть человек, который так сильно верит в мои способности.

— Вернись со мной на Олимп, — умоляю я. — И останься со мной, Тимос. Мы не противоположности.

Он смотрит на меня с новым любопытством. — Ах, нет?

Я качаю головой. — Мы взаимодополняемые. Человеческие отношения строятся не на том, сколько у нас есть и чего нам не хватает. А на том, как два человека стыкуются, восполняя друг друга.

Его рука под водой ласкает моё бедро и доходит до талии. Он дразнит мою кожу, и этот жест, хоть и кажется машинальным, сводит меня с ума.

— Будь осторожна, Дейзи, — предупреждает он с серьезным видом, — потому что если ты продолжишь в том же духе, я влюблюсь в тебя и уже никогда не смогу повернуть назад. Думай, о чем просишь. Если я завтра вернусь с тобой в Афины, я больше не уйду. И если твой отец снова попытается меня уволить, думаю, я не раздумывая пущу в ход кулаки.

Я обхватываю его шею руками, отвечая на его ласки. — Никто тебя не прогонит.

Тимос приближает своё лицо к моему и тихонько соприкасается лбом с моим лбом, закрыв глаза. — Могу я тебе кое в чем признаться?

— В чем угодно.

— Я скучал по тебе.

— Я знаю.

Он тихо смеется. — Я скучал по тебе до безумия. Так сильно я не скучал ни по чему в своей жизни.

Сердце готово проломить грудную клетку. — Я здесь. И больше никогда не позволю кому-то забрать тебя у меня.

— И мне жаль, что я не вернулся за тобой сам. Я не мог, не сразу. Но рано или поздно я бы это сделал.

Я крепко прижимаю его к себе, позволяя ему выплеснуть на меня всю свою ярость, чтобы превратить её в любовь.

— Мой отец убил бы тебя, а ты нужен своей семье. Я знаю, почему ты не вернулся. Это не было твоим долгом. Не каждый может вернуться к любимому человеку, но это не значит, что его чувства слабее.

Наконец он отстраняется, хотя наши лица всё еще почти соприкасаются. Между нашими губами — крошечное пространство. — Значит, ты знаешь, что я хочу тебя? Что мне нужна ты, и больше никто. Наверняка я не единственный и даже не первый, но я хочу быть последним. Хотя ты заслуживаешь…

Прикладываю указательный палец к его губам, заставляя его замолчать. Слегка приподнимаюсь, возвышаясь над ним. Тимос обхватывает мою талию и без усилий удерживает нас обоих на плаву.

— Поцелуй меня уже, как я просила. Ты всё еще мой телохранитель и должен подчиняться приказам.

Он тянется вверх, чтобы исполнить приказ, но вдруг замирает и оборачивается к причалу, быстро оглядываясь вокруг. — Здесь? При всех?

— Почему нет?

— Не знаю, мне было бы жаль сообщать им новость, что самая невероятная женщина в мире — моя. Пусть эти неудачники, которые пялились на тебя как свора слюнявых псов, потешат себя иллюзиями еще немного…

Я откидываю голову назад и заливаюсь звонким смехом. Смеюсь от души, счастливая как никогда. Потому что Тимос назвал меня не «самой красивой женщиной в мире», а самой «невероятной», и я к этому никогда не привыкну.

— Тимос…

Его губы врезаются в мои с неистовой силой, лишая дыхания. Мне плевать, потому что моё тело будто создано для того, чтобы подстраиваться под него, принимать его ритм и совпадать с ним, как две детали, рожденные быть вместе.

Он отрывается спустя мгновение, тяжело дыша. Внезапная грусть омрачает его черты.

— Ты — то, чего я больше всего боюсь в этом мире.

— Почему? Я не хочу причинять тебе боль.

Он облизывает губы, тщательно обдумывая следующие слова. — У меня отняли всё. Ярость была единственным, чего я никогда не терял. А потом появилась ты. Ласка в жизни, полной пощечин. Доброе слово в существовании, полном издевательств и оскорблений. Желание, которое я загадывал на каждый день рождения… И теперь, когда оно сбывается, мне до ужаса страшно, что оно может ускользнуть. Если ты уйдешь, я потеряю голову. Ты понимаешь это?

— Всё будет хорошо, — нежно успокаиваю я его. — Доверься мне.

Кажется, он хочет возразить, но сдерживается и целует меня в лоб. Как только я пытаюсь что-то сказать, он затыкает меня поцелуем в губы и принимается «штурмовать» каждый сантиметр моего лица, пока я хихикаю как девчонка.

В конце концов он прижимает меня к груди и гладит по спине. — Σε ζηλεύει και ο Σείριος (Se zilévei kai o Σeírios), — шепчет он. — «Даже Сириус тебе завидует».

Глава 28. ПРОШЛОЕ…

Афродита — богиня обмана и соблазна; она покровительствует тем, кто её чтит, и карает своих хулителей, будь то божества или смертные.

Афродита

До начала Летнего Бала осталось два часа.

У отца есть план, которым он не захотел делиться ни с кем, кроме своих людей. Остров будет закрыт для обычных клиентов: впустят только богатые и заносчивые семьи, друзей наших родителей. Тех самых, кого обычно приглашают на балы Олимпа и кто часто завсегдатайствует в игровых залах.

Мы всё еще ищем убийцу, поэтому все сотрудники обязаны явиться на бал. Имя каждого внесено в список, и присутствие будет проверяться на входе. Тех, кто не придет, выследят и накажут. Эрос тоже будет участвовать: в наручниках, в углу, под присмотром громил Кроноса.

У меня нет никакой уверенности, что сегодня мы найдем киллера, и еще меньше — надежды. С другой стороны, я даже не знаю деталей этого плана. У нас не было возможности даже настоять на расспросах, потому что с тех пор, как я вернулась с Тимосом, отец не показывается. Он не приходит ни на обед, ни на ужин. То же самое касается матери, которая соизволила сообщить нам лишь крупицы подробностей сегодня утром за завтраком. Две минуты — и она снова исчезла.

Вся вилла погружена в пугающую тишину. Мои шаги на лестнице — единственный слышимый звук. На этаже с пальнями тоже царит абсолютный покой. Или затишье перед бурей.

Все двери закрыты — знак того, что братья и сестра готовятся к балу. Проходя по коридору, я замечаю, что одна дверь всё же приоткрыта.

Комната Хайдеса.

Я замираю на пороге, положив руку на косяк, и осмеливаюсь заглянуть внутрь.

Он стоит перед настенным зеркалом, на нём только элегантные брюки. Обнаженный мускулистый торс освещен лучом света, пробивающимся сквозь стеклянную дверь. Рубашка и пиджак, которые он наденет, разложены на кровати.

Брат пристально всматривается в своё отражение, будто пытается понять, кому принадлежит лицо парня, смотрящего на него в ответ.

Я не понимаю, что он делает. Но он сам, невольно, дает мне подсказку. Его правая рука поднимается и касается края лица, изуродованного шрамом.

Моё сердце пропускает удар.

Хайдес поворачивается боком и проводит кончиками пальцев по животу, прослеживая воображаемую тропу, идущую по его коже. Он замирает там, где начинается пояс брюк; его рука дрожит. Он резко отдергивает её, проводит по иссиня-черным волосам и тяжело вздыхает.

— Шпионка, — бросает он мне.

Я каменею, но тут же расслабляюсь. — Можно?

— Конечно.

Пока я иду к нему, он опускается на пол и садится перед зеркалом, скрестив ноги. Я встаю у него за спиной и запускаю пальцы в его сияющие влажные пряди. Массирую кожу головы, перебирая идеально распутанные волосы.

Хайдес закрывает глаза, наслаждаясь моим коротким массажем, но выражение боли так и просится наружу, грозя всё испортить.

Я наклоняюсь ровно настолько, чтобы уткнуться лицом в его волосы и поцеловать их. — Хайдес… — шепчу я.

— Бывают дни, когда я избегаю любых зеркальных поверхностей, чтобы не видеть шрам, — бормочет он. — Бывают дни, когда мне плевать на него. А бывают такие, когда я смотрю на себя и спрашиваю: почему я должен быть таким… изувеченным?

Я придвигаюсь еще ближе, чтобы крепко его обнять. Пристраиваю подбородок на его затылке и замираю, сжимая его тело, полное боли. Может быть, мне удастся забрать часть её себе и сделать его ношу хоть немного легче.

Хайдес прекрасен. Я говорю это не потому, что люблю его и он мой брат, а потому что это правда.

Когда он был маленьким, он выходил под дождь и подставлял лицо небу. Он надеялся, что вода, омывая кожу, исцелит шрам. Что она смоет его. Мы с остальными наблюдали за ним из дома, никогда не пытаясь его позвать или сказать, что это бесполезно. Мы знали, что это не сработает, но мы так его любили, что его вера заронила каплю надежды и в нас.

— Ты ведь знаешь, что всё равно остаешься красавцем, правда?

Он морщится. — Афродита…

— Я серьезно. Когда я смотрю на тебя, я не вижу шрама.

— А когда я смотрю на себя, я вижу только шрам.

— Не придумывай…

Он вздыхает и осмеливается бросить взгляд в зеркало. — Афродита, ты знаешь, как я тебя люблю. Знаешь, что ты — часть моей души. Но… Ты не замечаешь, как иногда на меня смотришь. С жалостью. Так же смотрят Герм, Аполлон, Афина и мать. Я вас не виню, но это так. Это делают все. Смесь ужаса, жалости, отвращения и безразличия. Потому что иногда люди думают, что притворяться, будто не видишь очевидный физический изъян — это «деликатно». Они так натужно стараются не смотреть, что становится только хуже.

Я не знаю, что ответить. Как бы мне ни хотелось заставить его передумать, трудно подобрать слова, когда сама не уверена в том, что хочу сказать. Я ведь не могу увидеть со стороны, как именно смотрю на других.

— Я бы хотел, чтобы кто-то посмотрел на меня так, будто я нормальный, — добавляет он глухо.

— Ты всегда нравился девушкам, Хайдес… — пробую я.

Он цокает языком. — Ты бы удивилась, узнав, сколько из них просили меня не снимать одежду, когда видели, что шрам тянется через всё тело. Или сколько просили меня отворачивать лицо во время секса, показывая им только «целую» сторону.

— То, что ты пережил это в прошлом, не значит, что твое будущее не может быть иным, — шепчу я со всей искренностью. Я сама тому живое доказательство.

Кажется, он улавливает мои мысли. — Может да, а может и нет. Но прошлое — это единственный опыт, который у меня есть, и он не дает надежды на перемены.

— Скажи мне, кто эти стервы. Я с ними разберусь.

Хайдес разражается звонким, чистым смехом, и его тело расслабляется, теряя прежнюю скованность. Он перехватывает мои запястья и тянет вниз, заключая в свои объятия. Я смеюсь вместе с ним и легонько шлепаю его по руке, в шутку отчитывая.

— Вижу, твой телохранитель учит тебя бить потяжелее, — поддразнивает он.

Я тянусь рукой, чтобы взлохматить его волосы, но он уворачивается.

— Нет, — ворчит он. — Если ты их сейчас испортишь, они высохнут как попало.

— Дива, — бормочу я.

Он первым поднимается на ноги и протягивает мне руки, чтобы помочь встать. Я охотно принимаю помощь, понимая, что пришло время разойтись — по крайней мере, до начала бала.

— Я прикрою тебе спину сегодня вечером, — говорит он, будто читая мои мысли.

— Здесь Тимос, пусть он этим занимается.

Он хмурится. — О, он-то будет этим заниматься. Более того, если с тобой что-то случится, я его прикончу.

Я закатываю глаза. Знаю, что он преувеличивает, и всё же я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать — в этом есть доля истины. — Никого ты не прикончишь. Выпей ромашки и успокойся.

Хайдес тянется ко мне, чтобы дернуть за прядь волос. Я раздраженно отстраняюсь и иду к двери. Когда я оборачиваюсь, стоя на пороге, он уже взял рубашку и надевает её.

— Хайдес?

— М-м? — отзывается он, не глядя на меня, слишком занятый пуговицами.

— Однажды ты встретишь человека, который посмотрит на тебя и заставит почувствовать себя нормальным, — обещаю я. — Человека, который не побоится спросить, откуда у тебя этот шрам, который будет смотреть на него без жалости и который вместо того, чтобы просить спрятать его во время секса, будет его целовать.

Брат застывает, просунув только одну руку в рукав пиджака. Он по-прежнему избегает встречаться со мной взглядом.

— Сомневаюсь.

Я игнорирую его пессимизм. — Но раз уж ты у нас такой угрюмый и гордый идиот, мне придется самой тебя подтолкнуть, чтобы ты это понял, — заключаю я. — И, честно говоря, жду этого момента с нетерпением.

Я оставляю его одного, не добавляя больше ни слова и не ожидая ответа. Я видела Афину в отношениях, видела Аполлона и Гермеса — пусть у обоих всё закончилось скверно. Но Хайдеса — никогда. Он ни разу не представлял нам девушку и никого не любил. Я сгораю от любопытства, мечтая увидеть тот день, когда он влюбится.

Я так глубоко погружена в свои мысли, что, остановившись перед дверью и взявшись за ручку, слишком поздно замечаю, что не одна.

Горячее тело возвышается надо мной со спины; я чувствую, как он приближается и прижимается ко мне. Свежий аромат Тимоса наполняет мои ноздри, и я закрываю глаза.

Одна его рука ложится мне на бедро, другая упирается в дверь над моей головой, отрезая все пути к отступлению.

— Привет, — шепчет он мне на ухо, и по моей коже разбегаются мурашки.

— Привет, — голос мой дрожит.

Ни один мужчина никогда не действовал на меня так, как он. Мне почти стыдно за саму себя.

— Идешь готовиться к балу?

Его рука отодвигает край моей блузки, и пальцы скользят под ткань, соприкасаясь с кожей. Затем ладонь перемещается вперед, обхватывая мой живот.

Я что-то невнятно мычу в ответ.

— А мне стоит подготовиться к тому сногсшибательному платью, которое ты наденешь? Насколько велик риск инфаркта сегодня вечером?