Мне требуется пятьдесят минут прямого перелета, чтобы добраться из аэропорта Афин в аэропорт Ираклиона. Без багажа, в наспех выбранной удобной одежде, я сажусь в первое попавшееся такси и диктую по памяти адрес, записанный в заметках телефона. Улицу, где находится дом родителей Тимоса.

Я не хочу их беспокоить — не только потому, что уже почти полночь, но и потому, что я для них посторонняя. И, зная о тяжелом состоянии его отца, понимаю: меньше всего им нужно столкнуться с Лайвли посреди ночи.

Я просто хочу лично сказать Тимосу, что он восстановлен на работе, и мне нужно, чтобы он уехал со мной.

Такси останавливается перед домом на улице, где все здания похожи друг на друга: маленькие, симпатичные, но довольно обветшалые, будто они старые и никто никогда не заботился об их сохранности. Расплатившись с водителем, я замираю в начале дорожки к дому.

Трава яркая и ухоженная, но нет ни единого цветка. Наружные стены кремово-желтого цвета, местами покрыты черными пятнами и следами времени.

Соберись, Афродита. Ты уже сиганула с балкона, так что бояться знакомства с матерью любимого мужчины просто смешно.

Стучу в дверь, стараясь не звонить в звонок, чтобы не шуметь.

Дверь медленно открывается как раз в тот момент, когда я уже готова сдаться, и передо мной предстает пожилая женщина. У неё потрясающие зеленые глаза и каштановые волосы, собранные в низкий хвост. Лицо, тронутое морщинами, застыло в безмятежном выражении. Не похоже, что я её разбудила.

— Καλησπέρα, μπορώ να σε βοηθήσω, δεσποινίς; (Kalispéra, boró na se voithíso, despoinís? — Добрый вечер, могу я чем-то помочь вам, барышня?)

Я даже не пытаюсь говорить с ней по-английски и перехожу на греческий. — Добрый вечер, извините за беспокойство. Меня зовут Афродита.

Протягиваю ей руку, ожидая рукопожатия.

Женщина смотрит на неё, а затем умиленно улыбается, будто я сделала какую-то глупость. — Знаешь, здесь, в Греции, трудно найти человека, который не знал бы Кроноса Лайвли и его семью, — продолжает она по-гречески. — Я Эльпида, очень приятно.

Ох. Точно. Она поняла, кто я, как только взглянула в дверной глазок. Когда я уже собираюсь опустить руку, она перехватывает её своими ладонями — теплыми и припухшими — и ласково сжимает.

Тут я вспоминаю её имя. Эльпида — «надежда» по-гречески. Сына же зовут «гнев» (Thymós). Может, это семейная традиция? Я невольно улыбаюсь про себя.

— Что привело тебя сюда, Афродита?

— Я ищу вашего сына.

Её губы расплываются в материнской улыбке. Кивком головы она указывает внутрь дома, за свою спину. — Хочешь присесть на минутку или сразу пойдешь к нему?

Зная, что в этом доме, скорее всего, находится больной отец Тимоса, мне совсем не хочется выглядеть бесцеремонной гостьей в такой час. — Пожалуй, не стоит. Не хочу мешать.

Эльпида издает насмешливый звук и отступает в сторону, вынуждая меня войти. Кажется, она не принимает возражений с той ласковой строгостью, что присуща матерям, поэтому я улыбаюсь и прохожу внутрь. На самом деле, чувствуя себя крайне неловко.

В доме прохладно и влажно, обстановка простая и самая необходимая, но всё старое и запущенное, требующее ухода. Пространства тесные — ничего общего с тем, к чему я привыкла, — и я задаюсь вопросом, как здесь помещается такой здоровяк, как Тимос. Однако по тому, как двигается эта женщина, я сразу чувствую себя как дома, принятой.

Эльпида ведет меня прямиком на кухню, где стоят холодильник, плита на две конфорки, раковина и стол с четырьмя стульями. На одном из них сидит пожилой мужчина, возможно, старше неё.

— Познакомься с моим мужем, Михалисом.

Когда он поднимает голову и смотрит на меня, я понимаю, что представление было лишним. У него те же карие глаза и тот же пронзительный взгляд, что и у сына. Сходство настолько поразительное, что мне кажется, будто я увидела тизер того, как будет выглядеть Тимос лет через сорок.

— Добрый вечер, — приветствую я и его по-гречески. — Меня зовут Афродита Лайвли, очень приятно познакомиться.

Я ожидаю враждебного взгляда. Обычно нас, Лайвли, не жалуют. Но мужчина улыбается мне. — Так ты та самая знаменитая Дейзи.

Дейзи.

— Тимос нам много о тебе рассказывал, — продолжает мужчина. — Ох, он прожужжал нам уши до изнеможения! Верно, дорогая?

Эльпида сердито зыркает на него, но затем смягчается и вздыхает. Она очень нежно гладит меня по спине. — Это правда. И его рассказы не отдают тебе должное: ты гораздо красивее, чем он описывал.

Я чувствую, как заливаюсь краской.

Но мне не дают окончательно смутиться, потому что отец Тимоса отвлекает меня. Только сейчас я замечаю явные следы его болезни. Это измученный человек, настолько худой, что его костлявые запястья, кажется, могут сломаться в любой момент, кожа желтоватая и натянутая. Я уверена, что ему меньше лет, чем кажется на первый взгляд.

— Дейзи, что привело тебя к нам в такой час? — спрашивает Михалис.

— Я приехала ради вашего сына, — тяну я время.

Они обмениваются понимающими взглядами. Было очевидно, что я здесь ради него.

— Я заставила отца вернуть ему работу. — Лучше умолчать о той части, где я приставляла револьвер к виску.

Мать Тимоса прикладывает руку к сердцу, и её лицо озаряется улыбкой облегчения. — Серьезно?

Михалис тоже выглядит довольным, хотя его мимика более сдержанна. В конце концов, возвращение на работу означает деньги, большие деньги. Для матери это шанс продолжить экспериментальное лечение и получить лишнюю надежду на спасение мужа, а для него самого… возможно, это просто способ порадовать жену. В моих глазах он выглядит скорее смирившимся человеком.

— Спасибо, что подарила нам еще одну надежду, — шепчет Эльпида.

Моё сердце наполняется гордостью. — Не стоит благодарности.

Михалис кивает мне и бросает взгляд на настенные часы. — Скоро закончится его смена в порту. Ты еще успеваешь застать его там. Или можешь подождать здесь.

Эльпида бросается к холодильнику. — Можешь подождать здесь, милая! И, может, перекусишь чего? Хочешь дакос? Могу положить сверху немного феты и помидорок. Или вот осталась пара кусочков саганаки.

Я уже собираюсь вежливо отказаться, хоть и обожаю эти греческие блюда, как вдруг на кухню врывается еще одна фигура.

Это потрясающе красивая девушка, примерно моего возраста, с оливковой кожей и густой копной каштановых кудрей.

— Ну надо же, смотрите, кто к нам пожаловал, — это первое, что срывается с её губ.

Должно быть, Тимос растрепал обо мне вообще всей семье.

— И что она делает в нашем доме? — спрашивает новоприбывшая, с интересом меня разглядывая.

— Афродита, очень приятно, — говорю я, протягивая ей руку.

Она даже не смотрит на неё. — Ладно, и что дальше?

— Αγάπη (Agápi)! Не разговаривай так с гостями, — отчитывает её Эльпида и тут же спешит извиниться передо мной. У меня больше нет сомнений в их родстве с Тимосом.

— Я здесь, чтобы вернуть ему работу и увезти с собой, ради чего я едва не пустила себе пулю в лоб. Этого тебе достаточно, или нужны подробности?

Она молча изучает меня, будто взвешивая мои слова. Или, может быть, считает меня сумасшедшей.

Не прекращая этой дуэли взглядов, я обращаюсь к его матери: — Простите, что так разговаривала с вашей дочерью.

— «Дочерью»? — переспрашивает девушка. — Я девушка Тима.

Мир замирает.

И моё сердце вместе с ним.

Этого не может быть.

Не…

Эльпида дает ей легкий подзатыльник. — Перестань!

Девушка заливается смехом, разряжая обстановку. — Расслабься, Лайвли, я его сестра. А теперь иди и забери его, у меня больше нет сил смотреть, как он бродит тут с этой своей вечно страдальческой миной.

Мать и отец обмениваются довольными улыбками. Я прошу их объяснить, как дойти до порта пешком отсюда, через срезку, которую не покажут никакие карты в телефоне. Я искренне благодарю их, и прежде чем я ухожу, Эльпида робко обнимает меня.

Мне приходится заставлять себя не бежать, чтобы сохранить хоть каплю достоинства. Я быстро иду по улицам Ираклиона. Прохожу мимо редких туристов, которых легко отличить от местных жителей, и замечаю заведения, которые уже готовятся к закрытию.

Несмотря на поздний час, в порту вовсю кипит жизнь. Высокая луна и звезды отбрасывают блики на черную воду, которая кажется сияющим шелковым полотном.

Там, на причале, суетятся мужчины, заканчивая последние дела на сегодня. И всё же мне не составляет труда отыскать фигуру Тимоса.

На нём светлые джинсы и кроссовки, а торс обнажен. На его мускулах, влажных от пота, еще резче проступают складки загорелой кожи. Он занят разгрузкой товара с судна вместе с четырьмя другими мужчинами, явно старше него.

Мне даже не нужно стараться быть незаметной. Здесь люди так поглощены работой, что на меня никто не обращает внимания, пока я иду по пирсу к нему.

Я думала, что буду нервничать, но нет — я на удивление спокойна. Чем ближе я к нему, тем отчетливее понимаю, что его близость дарит мне самое надежное умиротворение. Это разлука делала меня беспокойной.

— Тимос! — громко зову я его по имени.

Его тело каменеет. Он замирает, наклонившись вперед и сжимая в руках коробку. Медленно опускает её на землю и еще медленнее оборачивается в мою сторону.

Выражение его лица бесценно. Мне хочется рассмеяться, но нет сил — то, что он снова передо мной, заставило меня забыть даже, как дышать.

Руки дрожат от желания наброситься на него. Кажется, если я проведу еще секунду, не коснувшись его, я просто умру.

Его рот приоткрывается в немом удивлении. Он делает один неуверенный шаг вперед, затем второй. Я делаю то же самое; я уже чувствую электричество между нами — магнитное поле, которое мы сами питаем и которое вот-вот взорвется.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, пока на его полных губах расцветает улыбка.

Этот Тимос отличается от того, которого я знала на Олимпе. Больше никакой опрятности, никакой одинаковой черной одежды. Волосы взлохмачены, на лице проступила легкая щетина.

— Я приехала тебя забрать, — говорю я без лишних предисловий.

Он вскидывает бровь. Его улыбка становится шире, он уже не скрывает зубов. Кажется, это всего третий раз, когда я вижу его таким.

— Забрать меня?

Я пожимаю плечами. Я еще не готова высказать ему всё, что думаю.

Я сокращаю расстояние между нами. Склоняю голову набок, даря ему подобие нежной улыбки, и кладу ладони ему на плечи. Прежде чем он успевает что-то понять, я толкаю его назад изо всех сил.

Застигнутый врасплох, он теряет равновесие. Он реагирует слишком поздно. Несмотря на все свои рефлексы, он с плеском падает в темную воду.

Все на мгновение оборачиваются на шум, но тут же возвращаются к своим делам, будто ничего не случилось.

Его лицо показывается над водой, он отплевывается, волосы облепили затылок. Быстрым движением рук он убирает их назад.

— Это еще за что?! — восклицает он, но в голосе нет ни тени злости. Кажется, его это забавляет.

— Это за то, что уехал и даже не разбудил меня, чтобы попрощаться, как я просила, — нападаю я, притворно обиженным тоном. — А теперь возвращайся сюда и поцелуй меня.

Я жду, что он начнет ворчать, колебаться или завалит вопросами. Но нет: Тимос подплывает к деревянному причалу и упирается ладонями в настил. Плавным движением он подтягивается и выходит из воды — мокрый с головы до ног, одежда облепила тело.

Он бросает на меня пронзительный взгляд и медленно идет ко мне. Ему хватает пары шагов, чтобы оказаться рядом.

Он обхватывает моё лицо ладонями, приближая его к своему. Его глаза изучают каждую деталь моего лица, будто он не может поверить, что я правда здесь.

— Дейзи… — выдыхает он мне в губы. — Ты совсем без башни.

— Мне сегодня это не первый раз говорят.

И именно тогда, когда я думаю, что он меня поцелует, он меняет нас местами, и его руки соскальзывают с моего лица на бедра. Я понимаю, что он задумал, но у меня нет сил сопротивляться. И мы оба оказываемся в прохладной воде.

Контакт с водой приносит неожиданное облегчение. Я мгновенно выныриваю благодаря его крепкой хватке. Он прижимает меня к себе так, будто я самая ценная вещь в мире. Рукой он подхватывает моё бедро и заставляет обвить его талию, давая понять, чтобы я положилась на него — он не даст мне утонуть. Он плывет за двоих, работая ногами и свободной рукой.

— Теперь мы квиты, — шепчет он.

Резким движением руки я бью по поверхности воды, брызгая ему прямо в лицо. Тимос инстинктивно зажмуривается и отплевывается, заставляя меня отстраниться; я хихикаю и делаю вид, что всё это мне ужасно не нравится.

Прежде чем я успеваю повторить маневр, он меня блокирует. — Что ты здесь делаешь, Дейзи? Серьезно.

Я знаю, что это не тот же вопрос, что был раньше. И у меня есть другой ответ.

— Я закончу психологию, но потом поступлю на астрофизику. Отец снова нанял тебя с прибавкой к жалованью в триста тысяч долларов. И отныне я ни в чем не буду уступать своим братьям и сестре.

Он замирает в оцепенении. — Ты решила показать зубы или твой отец наконец сдох?

— Я сама всё это выбила, — заявляю я с гордостью. — Я играла с ним в русскую рулетку. На каждое его «нет» я нажимала на курок.

Его рот открывается, и ужас искажает его прекрасные черты. — Ты шутишь, да? Нет, ты не шутишь, — тут же отвечает он сам себе. Качает головой. — Дейзи, Дейзи, Дейзи…

— Я получила всё, чего хотела, — шепчу я.

От восторга при осознании того, что произошло за последние пять часов, я готова улыбаться до конца своих дней.

— Είμαι περήφανος για σένα. Περήφανος για τη γυναίκα που είσαι. Περήφανος για τη γυναίκα που θα γίνεις (Eímai perífanos gia séna. Perífanos gia ti gynaíka pou eísai. Perífanos gia ti gynaíka pou tha gíneis), — шепчет он мне на ухо, вызывая волну мурашек. — «Я горжусь тобой. Горжусь женщиной, которой ты являешься. Горжусь женщиной, которой ты станешь».