Как и можно было ожидать, поставленные Лениным «задачи» вызвали негативную реакцию со стороны членов железнодорожных комитетов и самих железнодорожников. По всей стране проходили специальные собрания. На особом совещании, проведенном на одной из московских железных дорог, было заявлено, что единоличная диктатура крайне пагубно сказывается на работе железных дорог и «несовместима с демократическими принципами». В Екатеринбурге на региональном собрании был избран комитет для управления городским железнодорожным узлом. Пермские железнодорожники потребовали личных объяснений. Г. Е. Зиновьев, В. Володарский и другие высокопоставленные члены партии, посетившие некоторые из этих собраний в Москве и Петрограде, сталкивались на них с враждебностью. На Рижско-Орловской железной дороге рассерженные красногвардейцы «в самых решительных выражениях» потребовали, чтобы власть приняла меры против контрреволюционеров-провокаторов. Были произведены аресты, после чего некоторые комитеты публично выразили согласие с новым декретом. В. И. Невского, одного из авторов декрета, на посту наркома путей сообщения сменил П. А. Кобозев, убежденный сторонник диктатуры. Однако во Владимире, Туле, Рязани и Москве, где железнодорожники вынуждены были добывать продукты с помощью собственных комитетов по снабжению и где после декрета работники лишились доступа к продовольствию, нарастали протесты. «Мы, служащие, мастера и рабочие Владимира, находимся в стадии настоящего голода, — заявляли железнодорожники, — почему категорически настаиваем на присылке немедленно хлеба»[1269].

Кобозева вскоре начали обвинять в том, что он ставил во главе железных дорог «самые реакционные фигуры», полностью игнорируя рабочие организации и назначая на руководящие должности «типичных эксплуататоров и архитипичных бюрократов». У железнодорожников отобрали полномочия, которые им принес 1917 год, что стало еще одним болезненным ударом по жизненно важному «нерву» страны. Особую ненависть вызывали агенты железнодорожной ЧК, получившие новую серую форму с зелеными полосками и характерными значками «ОПС» — «Охрана путей сообщения». На некоторых линиях прошли короткие забастовки, на время приостанавливалась работа. Это была демонстрация силы со стороны комитетов различных железнодорожных служб[1270].

Износ оборудования, которое все равно использовалось по требованию железнодорожной ЧК, приводил к новым авариям, несчастным случаям и обвинениям в саботаже. Чекисты бесцеремонно арестовывали машинистов и представителей других специальностей, без которых железные дороги не могли работать. Это вызывало массовые протесты, несомненно, сопровождавшиеся пассивным сопротивлением. Осенью 1918 года в секретном донесении, адресованном Ленину, утверждалось, что «голодающие» железнодорожники питают «ненависть к Красной армии и даже к коммунистам вообще», согласно формулировке, отражавшей ситуацию неизбывного антагонизма и конфликтов. В донесении для Политического управления Наркомата путей сообщения указывалось, что члены партии видят в железнодорожниках натуральных черносотенцев, как назывались члены печально известных протофашистских организаций царского времени[1271]. В ответ на это новый политотдел Наркомата путей сообщения, Главполитпуть, вскоре начал заниматься на железных дорогах «политическим просвещением». Эти попытки повысить «сознательность» железнодорожников лишь усиливали возмущение. Ответное укрепление частей особой железнодорожной ЧК сопровождалось репрессиями инженерно-технических кадров, особенно часто подвергавшихся аресту за мнимые злодеяния и сочувствие к белым. Диктатура на такой важной железной дороге, как Московско-Рязанская, вылилась в объявление военного положения[1272].

Сочувствовали ли железнодорожникам промышленные рабочие из крупных городов, неясно. Многие обвиняли железнодорожников в нехватке продовольствия и товаров первой необходимости. Впрочем, со стороны как фабрично-заводских комитетов, так и отдельных рабочих раздавались аналогичные протесты, темой которых в первую очередь служили безработица и питание — две важнейшие проблемы, как было обозначено в начале мая 1918 года на встрече рабочих, представлявших примерно 45 предприятий. Их сопротивление стало куда более заметным в апреле и в мае, когда оно отчасти выстраивалось вокруг нового Собрания уполномоченных[1273]. Во главе этого органа, сформированного после того, как большевики разогнали Учредительное собрание, стояли главным образом меньшевики. Они поставили перед собой задачу «усилиями низов» организовать новое представительное рабочее движение, участие в котором не было обусловлено какой-либо формальной партийной принадлежностью. 13 марта 1918 года, в самый разгар протестов и неразберихи в связи с возможной эвакуацией Петрограда после заключения Брестского мира, на Путиловском заводе состоялось специальное совещание. На нем наряду с прочими присутствовали делегаты как минимум от пятнадцати других металлообрабатывающих заводов. Сообщения об этом совещании были напечатаны в газетах «День», «Новая заря» и «Новая жизнь» и в других изданиях, вскоре после этого закрытых. К середине апреля своих депутатов в Собрание уполномоченных, по некоторым сведениям, посылали уже более сорока петроградских заводов, на которых трудилось не менее 55 тыс. рабочих[1274]. В Москве середина апреля была отмечена серьезными волнениями из-за нехватки продовольствия и других лишений, освещавшимися в газете «Час» под заголовком «Бой на улицах Москвы». Согласно сообщениям, было убито не менее сорока человек. Одна из последних независимых газет советовала рабочим: «Никто тебе не поможет, ты должен помогать себе сам». Протестующие выступали под лозунгами «Долой власть!»[1275]. Ответственность за беспорядки газеты возлагали на «анархистов» и — чуть позднее — на мародерствующих солдат и мелких преступников.

Между тем даже в Петрограде и Москве продовольственная ситуация становилась все более плачевной. По слухам, на оживленном черном рынке, куда утекала значительная часть поставок, «ходило» около 50 тыс. продовольственных карточек, предназначавшихся для людей, уже покинувших город. На пасхальной неделе по рассерженным женщинам и мужчинам, возмущенным нехваткой продовольствия, в петроградском промышленном пригороде Колпино, перед местным советом был открыт огонь; один человек был убит, несколько — ранены. Вскоре начали поступать сообщения о новых жертвах. Арестованные были немедленно приговорены к году тюремного заключения. После этого на ряде петроградских заводов, включая Путиловский и Обуховский, была остановлена работа. В похоронах жертв приняли участие делегации 21 завода.

По архивным документам и по газетным сообщениям, за конец мая — начало июня в одном только Петрограде произошло более 70 инцидентов такого рода. Их участники протестовали против стрельбы, арестов и других форм репрессий. В Нижнем Новгороде в ответ на демонстрации было объявлено военное положение. В Харькове произошел крупный еврейский погром: массовое озлобление и досада вымещались на знакомой мишени, которая отныне вызывала у многих ассоциации с самим большевистским руководством[1276]. Столкновения между сторонниками Ленина и левыми эсерами произошли в Ставрополе, Воронеже, Калуге и Ярославле, где левые эсеры вышли из числа членов городского совета. Также беспорядками были охвачены Поволжье и Урал. С марта по июнь 1918 года в регионах страны, где не хватало хлеба, состоялось более 120 голодных бунтов[1277]. На ряде станций «голодающие» железнодорожники потребовали отменить все ограничения на свободную торговлю продовольствием, то есть по сути они предлагали упразднить хлебную монополию. Как «катастрофическая» расценивалась продовольственная ситуация во Владимире, Туле, Нижнем Новгороде и Курске, равно как и по всей Советской республике, в состав которой уже не входила Украина[1278].

Сопротивление на железных дорогах усилилось в мае и в начале июня. Как утверждали местные и центральные железнодорожные комитеты, они чувствовали себя «преданными» из-за установления «диктатуры», в чем отражались тревога и возмущение, уже ощущавшиеся многими в связи с заключением Брестского мира[1279]. Делегаты съезда на важной Московско-Курской железной дороге резко осудили диктатуру. Их примеру последовали 3 тыс. работников Николаевской железной дороги между Москвой и Петроградом, а также протестующие и демонстранты, 23–25 мая организовавшие согласованные однодневные забастовки в Москве и нескольких других крупных железнодорожных узлах, а также в важных Орловских и Тульских железнодорожных мастерских и — уже в который раз — на огромном Сормовском заводе в Нижнем Новгороде. После акции протеста Сормовский завод был национализирован. Нижегородский совет в середине мая 1918 года срочно телеграфировал Ленину о том, что рабочим не платят зарплату, так как на счетах компании нет денег. Новый нарком путей сообщения П. А. Кобозев был публично назван «саботажником»[1280]. Меньшевистское руководство Собрания уполномоченных, пытавшееся организовать более эффективные протесты, обратилось к рабочим с просьбой отложить дальнейшие выступления «до более благоприятного момента», когда налаженная организация позволит провести общегородскую или даже общероссийскую забастовку. Впрочем, многие явно теряли терпение[1281].

К тому моменту также начали поступать сообщения о демонстрациях обозленных крестьян в различных селах и деревнях, возможно, проходивших с подачи местных эсеров. Главной причиной этих выступлений также были проблемы с поставками продовольствия, особенно в таких местах, страдавших от дефицита продуктов питания, как части Вятской, Новгородской, Тверской, Тамбовской, Орловской, Курской, Рязанской и Самарской губерний. 17 мая 1918 года огромная толпа «голодающих» из окрестностей города Макарьева в Костромской губернии, выкрикивая угрозы, пришла протестовать к уездному совету. Поисками еды занималось более 40 % сельского населения Калужской губернии. Мешочники и мешочницы занимались поставками продовольствия в регионах. Их деятельность фактически разрушала хлебную и торговую монополии[1282].

Положение еще больше обострилось 20 июня 1918 года. Правительство объявило о новых выборах в местные советы Москвы и Петрограда для укрепления партийной власти в городах. По пути на заводской митинг, проводившийся в связи с этими выборами, был убит В. Володарский, талантливый большевистский публицист и член Исполкома Совета. За этим последовали новые митинги протеста, в том числе с участием матросов Балтийского флота, считавшихся верными сторонниками большевиков. Рабочие Обуховского завода на Собрании уполномоченных требовали объявить всеобщую забастовку. В ответ на это местные большевистские власти явились на Обуховский завод и закрыли его[1283]. Тогда Собрание уполномоченных провело еще одно «чрезвычайное заседание». Утверждалось, что Собрание поддерживали до двух третей из 150 тыс. рабочих, еще остававшихся в Петрограде. Не слишком заботясь о процедурных тонкостях, Собрание уполномоченных объявило о проведении 2 июля 1918 года однодневной всеобщей забастовки. Железнодорожники дали знать, что готовы в ней участвовать[1284].

28 июня 1918 года Совнарком национализировал множество акционерных промышленных предприятий. Ранее почти 300 предприятий стали подконтрольны государству. Ирония заключалась в том, что этим шагом правительство наконец осуществило то, что многие рабочие требовали задолго до прихода к власти большевиков. Однако в данный момент с помощью национализации нужно было укрепить положение партии, а не рабочих. К 1 июля многие рабочие в России были готовы выступить против нового правительства. Сильвана Малле, итальянский историк экономики, утверждала, что решение большевиков о национализации промышленных предприятий имело политическую подоплеку. Оно было связано с требованием Берлина, чтобы немецкие владельцы российских компаний, национализированных до 1 июля, могли получить компенсацию за счет немецких выкупных фондов[1285]. Однако в напряженной атмосфере апреля — июля местными советами и совнархозами было национализировано вдвое больше предприятий, чем по декрету от 28 июня[1286]. Спустя несколько недель также было официально национализировано жилье. Причем это мероприятие проходило под лозунгом «Дворцы — рабочим, подвалы — буржуям!»[1287].

Провести массовую политическую забастовку собирались 2 июля 1918 года. Как и в 1905 году, предполагалось осуществить остановку движения на железных дорогах. Газета «Дело народа» и другие оппозиционные издания призывали рабочих протестовать против репрессий и предложили бастующим актуальные лозунги: «Долой произвол!», «Долой насилие!», «Да здравствует Учредительное собрание и революционная Россия!», «Дайте хлеб и труд!». Кроме того, мощные антибольшевистские настроения отразились и в резолюциях, принятых Собранием уполномоченных и на других митингах железнодорожников и промышленных рабочих. Резолюции призывали к борьбе:

Люди мрут на улице с голода, гибнут маленькие дети, а нам увеличивают паек, хотя фабричные рабочие и без того имеют добавочную порцию. Советская власть предлагает взятку рабочему классу, которая вызывает к нему вражду других слоев народа… Мы вновь указываем рабочему классу, что вне восстановления нет борьбы с голодом… Мы, рабочие, должны вновь стать передовым отрядом в борьбе за народовластие в лице всенародного Учредительного собрания. Только в этой борьбе можно сплотить силы русского народа и отстоять завоевания революции.

Политические лидеры понимали, что рабочий класс не будет мириться со своим положением. «С нами или без нас, — утверждали они, — а рабочие все равно не станут спокойно ожидать голодной смерти и будут выступать самостоятельно»[1288]. Петроградским делегатам, отправленным в Москву на Собрание уполномоченных 29 июня 1918 года, накануне запланированной всеобщей забастовки, было поручено говорить: «Заводы пустынны. Нет хлеба… кровь течет по всей стране. Черные дела творятся. Наше имя вызывает презрение и проклятья… Власть против народа, власть, принесшая нам только муки и бесчестье. Наша жизнь стала невыносимой…»[1289]

Неудивительно, что Ленин и большевистское правительство были намерены любой ценой расправиться с этим сопротивлением. Голоса, говорящие о нужде, были объявлены хором контрреволюции. Диктатуре приходилось брать на вооружение еще более решительные методы.