На протяжении нескольких недель в конце июня — начале июля 1918 года меньшевистские и эсеровские газеты постоянно публиковали требования протестующих. Вполне понятно, почему мемуаристы и историки воспринимали события тех дней как свидетельство мощной политической оппозиции советскому режиму со стороны рабочих и «домохозяек», как некоторые либеральные историки называли женщин-активистов, и почему меньшевик Г. Я. Аронсон, один из очевидцев тех событий, был убежден, что в июне 1918 года «идейная оппозиция… взяла верх»[1290]. Протестующие добивались нового созыва Учредительного собрания. Они требовали создания независимых профсоюзов, прекращения стрельбы и самосудов, и гражданских свобод, обещанных в 1917 году. Скорее всего, в этой ситуации такие коллективные классовые ярлыки, как «рабочие» и «крестьяне», а также, возможно, «буржуазия», лишились той политической нагрузки, которую они имели год назад, в какой бы мере вокруг них по-прежнему ни выстраивалась большевистская идеология и официальный советский дискурс. Дефицит и потери теперь были всеобщим печальным уделом, особенно в городах. Возможно, то же самое было верно с гендерной точки зрения и в том, что касалось надежд на эмансипацию, порожденных свержением царизма. Активисты нового режима, как, например, А. М. Коллонтай, выдвигали женские права на передний план. Во многих провинциальных городах и селах все так же громко звучал голос солдаток. Дореволюционные законы о браке и другие репрессивные практики подверглись радикальным изменениям, за которые в первую очередь ратовали прогрессивные интеллигентки. Тем не менее традиционное тяжелое бремя и личный риск, которому подвергались женщины на рабочем месте на фабриках и заводах в городах и деревнях, наверняка усилились, как бы трудно ни было измерить эти факторы.

Очевидно, что многие, еще недавно участвовавшие в демонстрациях против Временного правительства, не отождествляли себя со все более репрессивным большевистским режимом. 1 июня 1918 года влиятельная газета «Воля и думы железнодорожника» заявила, что диктатура пролетариата «как единоличная власть, отвечающая завоеваниям революции, возбуждала тех, кто являлся самыми опасными союзниками наших врагов»[1291]. Схожие заявления можно было найти и в газете «Знамя труда», и в других изданиях, ориентированных на рабочих[1292]. Требование протестующих созвать новое Учредительное собрание вовсе не свидетельствовало о распространенности мнения, что демократическому режиму будет проще решить проблемы страны и тем более покончить с разгулом насилия, который несли с собой многие демобилизованные солдаты, покинувшие ряды армии. За годы войны Россия дошла до физического и эмоционального истощения. Люди были в постоянном напряжении от разного рода потерь и неурядиц, от разрухи, которая их окружала, где бы они ни оказались — в городах или в деревнях. Военный капитализм в 1917 году потерпел крах, и отовсюду зазвучали голоса тех, кто выступал за сильный диктаторский режим той или иной ориентации. Теперь же большевики обладали всей полнотой власти, но они были не в состоянии произвести продукты питания и товары первой необходимости, обеспечить их адекватное распределение или хотя бы не допустить прекращения работы национализированных заводов. Многие участники новой волны протестов наверняка выступали не за политические структуры демократического социализма наподобие тех, которые поддерживало меньшевистское Собрание уполномоченных, а за сильный социалистический режим, способный справиться с последствиями дефицита и нужды, восстановить общественный порядок, не прибегая к чрезвычайным мерам. Они хотели пресечь произвол властей и избавить людей от новых тревог и социальных неурядиц.

Все это, однако, не имело никакого значения для Ленина и правительства большевиков. Желая исправить сложившееся положение, они выдвинули лозунг «Революция в опасности!». Он означал, что в опасности были не революционные завоевания, в опасности была власть большевиков. На V Всероссийском съезде советов, открывшемся в начале июля 1918 года в Большом театре, 5353 делегата от левых эсеров открыто заявили о недоверии большевистскому режиму. 6 июля 1918 года два левых эсера Н. А. Андреев и Я. Г. Блюмкин по мандатам ЧК прошли в немецкое посольство в Москве и убили посла Вильгельма фон Мирбаха. Тем самым они надеялись спровоцировать возобновление войны с Германией, которое бы способствовало дальнейшему развитию революции. Пламенная революционерка М. А. Спиридонова, считавшая террор законным политическим средством, с гордостью заявила об ответственности своей партии за это преступление. В Москве начались вооруженные столкновения. В ряде городов советы и другие организации, подконтрольные левым эсерам, тоже выступили против большевистской власти. Эти события получили известность как Левоэсеровский мятеж[1293]. В Кремле, как утверждали в Секретариате Совнаркома, были обеспокоены происходящим и намеревались «самым быстрым путем подавить восстание». Нервозность сложившейся обстановки и обеспокоенность политических лидеров мешали планомерной работе правительства[1294]. Хотя Левоэсеровский мятеж был быстро подавлен, напряженность в обществе сохранялась. 30 августа 1918 года в Петрограде поэт Л. И. Каннегисер убил М. С. Урицкого, начальника местной ЧК. В тот же день эсерка Ф. Е. Каплан на заводе Л. А. Михельсона совершила покушение на Ленина. Лидер большевиков был тяжело ранен. Вдохновляясь этими событиями и поддержкой со стороны Англии и Франции, бывших союзников России, на Дону скапливались первые значительные антибольшевистские силы. Еще весной Чехословацкий корпус, оказавшийся во время Первой мировой войны в России, поднял восстание против большевиков в Поволжье, на Урале и в Сибири. Революции угрожала опасность: как внутренняя, так и внешняя.