Сразу же после заключения мира в Брест-Литовске Ленин обозначил, в чем заключаются очередные задачи советского правительства теперь, когда Россия наконец-то вышла из войны. Самыми важными из них были «задача организационная», «задача самодисциплины» и задача борьбы «с дезорганизацией», то есть эффективное отправление власти и наведение порядка в стране[1259].

Текущие обстоятельства требовали определенных «корректив», против которых выступали некоторые члены партии. Первая заключалась в том, чтобы полагаться на специалистов в различных областях знаний, техники и практики. Вторая состояла в том, чтобы организовать «строжайший и повсеместный учет и контроль производства и распределения продуктов». Фабрично-заводские комитеты были не в состоянии справиться с этой задачей. Рабочий контроль означал право осуществлять надзор над работой опытных управляющих, а не подменять их. Третьей и самой важной задачей было налаживание эффективного управления предприятиями и создание стройной организации, как только что выразился чрезвычайный съезд Советов, ратифицировавший Брест-Литовский договор. Как ни странно, хотя Ленин не видел здесь противоречия, стройная организация требовала принуждения.

…и принуждения именно в форме диктатуры, — в это обычно не вдумываются. А между тем было бы величайшей глупостью и самым вздорным утопизмом полагать, что без принуждения и без диктатуры возможен переход от капитализма к социализму… Диктатура есть железная власть, революционно-смелая и быстрая, беспощадная в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов. А наша власть — непомерно мягкая, сплошь и рядом больше похожая на кисель, чем на железо[1260].

С тем чтобы здесь не возникло никакого недопонимания, Ленин и развивал свою идею. По его убеждению, суды тоже должны были стать орудиями насаждения дисциплины. Следовало вернуть сдельную оплату труда для повышения производительности промышленности: величина зарплаты должна была рассчитываться исключительно исходя из общего количества произведенных товаров или объема выполненной работы. Российский рабочий, от имени которого большевики захватили власть в стране, на самом деле «плохой работник» по сравнению с рабочими передовых наций. «Последнее слово капитализма в этом отношении, система Тейлора, — как и все прогрессы капитализма, — соединяет в себе утонченное зверство буржуазной эксплуатации и ряд богатейших научных завоеваний в деле анализа механических движений при труде». Короче говоря, «идя к повышению производительности труда», не обойтись без принуждения и необходимо добиться «беспрекословного повиновения масс единой воле руководителей трудового процесса» (курсив в оригинале. — У. Р.)[1261]. Здесь перед нами в чистейшем виде предстают идеологически выхолощенные методы, которые Ленин считал необходимыми для преодоления лишений и тревог, порождаемых дефицитом, мучительных потерь и неурядиц, на которые опыт войны и революционные ожидания обрекли жителей бывшей Российской империи.

В апреле — начале июня 1918 года основной темой дискуссий в Совнаркоме и среди должностных лиц центрального и региональных совнархозов служили четыре знакомые и тесно связанные друг с другом проблемы — при оглядке на новые требования Ленина. Первой из них, конечно, был дефицит продуктов питания и вызванная уязвимостью тревога, почти повсеместно ощущавшаяся на советской территории, включая и деревню. Продовольственные комитеты не справлялись с делом. Также на практике не принесли ожидаемого результата хлебная и торговая монополии, какая бы в них ни ощущалась нужда. Даже в таких губерниях, как Тамбовская, где летом ожидался приличный урожай, из-за укрывательства хлеба, коррупции и наличия обширной сети нелегальных частных торговцев требовался радикальный пересмотр методов изъятия и распределения зерна. Требовались железные правила, способные обеспечить извлечение более обширных «излишков». Торговцев нужно было ловить не только на станциях, но и в деревнях.

С этим вопросом были тесно связаны проблемы в сфере промышленного производства, включая снижение производительности, закрытие предприятий, повальную безработицу, с которой не справлялись биржи труда, и сохранявшуюся частную собственность на многие крупные предприятия, которая, по мнению некоторых, все еще могла стать поводом для интервенции со стороны Германии с целью защитить собственность немецких инвесторов. В этом отношении ключевое место занимал вопрос национализации. С ноября 1917 по апрель 1918 года местными советами, региональными совнархозами, профсоюзами и самими рабочими по всей стране было национализировано, взято в секвестр или объявлено муниципальной собственностью более 800 заводов. Они включали почти половину всех горнорудных предприятий Донбасса и до 80 % рудников и приисков на Урале. Хотя в разных источниках приводятся разные данные, Совнархозом или Совнаркомом было национализировано не более 10 % этих предприятий. Декрет, который должен был урегулировать вопрос об управлении ими, был издан только в марте[1262]. Власти всех уровней получали все новые и новые просьбы о национализации. В середине мая 1918 года национализации потребовали 18 тыс. рабочих крупного резинового завода «Треугольник». Их требование было отклонено.

Издержки и ответственность ложились сильнейшим бременем на большевистское государство, так же как и практические проблемы дальнейшей национализации. В мае и в июне Ленин получил от различных партийных лидеров множество планов и идей об организации экономики. В. П. Милютин, заместитель председателя Совнархоза, полагал, что государству следует консолидировать свои усилия и постепенно расширять масштабы национализации. Кроме того, был нужен более жесткий контроль московских властей над региональными советами, проявлявшими своеволие[1263]. Левые большевики, возмущенные Брестским миром, из-за которого страна лишилась обширных территорий с их населением, решительно выступали против постепенного подхода Милютина. Их поддерживали энтузиасты из фабрично-заводских комитетов. По их мнению, только стремительная национализация во всех отраслях промышленности могла обеспечить рациональное распределение ресурсов и полную занятость среди рабочих. Н. Осинский и многие другие большевики утверждали, что сохранение частной собственности влекло за собой и экономические, и политические проблемы: экономические — в плане контроля над тем, каким образом и на чье благо используется частный капитал; политические — в том плане, что оно подрывало энергичные действия режима, направленные на полную социализацию[1264].

Третья проблема имела отношение к потерям и неурядицам, которые служили подоплекой насилия и беспорядков, связанных с 5 млн массой демобилизованных солдат. Солдаты возвращались в города и села по всей стране. Во многих местах их зачисляли в иррегулярную гвардию и милицию местных советов или брали на их прежнюю работу для укрепления фабрично-заводских комитетов. Согласно некоторым источникам, возвращавшиеся солдаты сталкивались со смешанным отношением со стороны крестьянских общин, так как они претендовали на свою долю в ходе земельного передела, а кроме того, как всегда бывает в военное время, становились помехой для новых личных и семейных связей, зачастую складывавшихся без их ведома, пока они отсутствовали. Кроме того, в качестве бывших солдат, объединенных опытом пережитого, они нередко создавали мародерствующие банды, терроризировавшие железнодорожников и прочих, и пытались каким-то образом реинтегрироваться в изменившееся окружение, налаживая связи с местными советами, различными комитетами и местными вооруженными бандами.

Эти вопросы активно обсуждались на различных уровнях, включая печать, на протяжении всей весны. Состоявшийся в конце мая 1918 года 1-й съезд Совнархозов, принявший резолюцию о повышении производительности труда, видел проблему в первую очередь в том, что рабочие не могли достать продукты питания и другие товары, требовавшиеся им для поддержания работоспособности. Вторя прошлому, резолюция делала упор на последствиях финансового кризиса и отсутствии топлива и сырья, резко ухудшивших рабочие условия и вызвавших сильный рост числа безработных. Существенно, что делегаты съезда особо подчеркивали связь между настроением рабочих и их реальными заработками. Как указывалось, самым действенным способом повышения производительности труда было увеличение реальных заработков, причем речь шла не о количестве бумажных рублей, выдаваемых рабочим, а о возможности их использования для удовлетворения своих реальных потребностей. А это прежде всего означало улучшение снабжения продовольствием. Как выразился активный меньшевик, а впоследствии сотрудник советского Наркомата иностранных дел И. М. Майский, для повышения «трудовой дисциплины в промышленности приходится изыскивать другие средства, апеллирующие уже не к лучшей, а к худшей стороне человеческой натуры, не к революционному энтузиазму, а к непосредственной заинтересованности»[1265]. Петроград голодал. В Москве не было хлеба, так же как и во многих губернских городах. По некоторым оценкам, в различных частях страны еще хватало запасов хлеба для того, чтобы Россия продержалась до августовской жатвы, но они лежали мертвым грузом[1266]. В политическом плане, как подчеркивали члены фракции левых коммунистов, больший риск заключался в том, что неспособность диктаторского режима решить ключевые проблемы дефицита и неурядиц могла усилить чувство предательства, ощущавшееся в связи с Брестским миром, вследствие чего на плечи власти легло бы бремя народного недовольства. А обвинять во всем «буржуазию» отныне было уже не так просто.

Попыткой дать ответы на эти вопросы служила стратегия, которую Ленин и Совнарком проводили с середины апреля по начало июня 1918 года. Прямо об этом не говорилось, но она складывалась из четырех ключевых элементов. Первым был радикальный поворот в практике хлебозаготовок, выражавшийся в обращении к классовым категориям при решении этой задачи. Бедных крестьян предстояло мобилизовать в комитеты бедноты (комбеды), которые занимались бы изъятием зерна у богатых крестьян (кулаков), не забывая и о нуждах обширной группы крестьян-середняков, занимавших промежуточное положение между ними. В дополнение к этому в мае 1918 года при решительной поддержке В. Г. Громана была подтверждена необходимость строгого соблюдения хлебной монополии и региональных твердых цен ради того, чтобы снизить привлекательность торговли на черном рынке. Вскоре после этого специальная комиссия Совнархоза, одним из руководителей которой был Громан, предложила широкую программу установления твердых цен, согласованных с местными рабочими группами, условиями на местах и коэффициентами, основанными на ценах 1909–1913 годов. Но даже год спустя этот вопрос все еще находился на обсуждении[1267].

В первую очередь комбедам предстояло изымать сокрытые излишки в соответствии с принудительными нормами сдачи хлеба в рамках разверстки. В июне и июле поспешно сформированные отряды, во многих случаях включавшие демобилизованных солдат, были разосланы по всем регионам, вывозившим хлеб, где еще сохранялась власть большевиков. Конфликты 1917 года между крестьянами и помещиками загонялись в рамки опиравшегося на идеологию «классового» конфликта в деревне. Оставалось узнать, какой будет реакция так называемых кулаков.

Вторая мера заключалась в привлечении к этой работе демобилизованных солдат с тем, чтобы обеспечить местные комбеды силой, необходимой для точной оценки объемов производства в общине, задания норм разверстки и доставки заготовленного хлеба на перевалочные пункты. Все это должно было сопровождаться более обширной мобилизацией в Красную армию, призванной сменить пестрое сборище красногвардейцев и рабочих-большевиков благодаря широкой мобилизации в деревне, опиравшейся на оценки численности мужского населения, исходившие от комбедов и других местных властей. Тем самым закладывались дальнейшие основы для создания традиционных вооруженных сил со знакомой иерархией офицеров и солдат, мобилизованных и в больших количествах набиравшихся из рядов бывшей царской армии.

Третья мера была связана с национализацией. Было принято решение национализировать всю внешнюю торговлю. Однако большевики отвергли требование рабочих о национализации завода «Треугольник». Такая политика национализации не должна была выходить за пределы ресурсов и административных возможностей режима, и по сути она продолжала политику, проводившуюся Совнархозом с декабря 1917 года. Невыполнение требования левых большевиков о скорейшем переходе к полному социализму означало продолжение курса на национализацию конкретных предприятий, не сопряженного с риском острой реакции со стороны немецких и других иностранных интересов на полную ликвидацию частной собственности, по крайней мере в течение какого-то времени. В принципе это не означало отхода от ленинского требования о «железном кулаке», являясь лишь молчаливым признанием того, что социалистические преобразования — дело сложное, вследствие чего для достижения целей, поставленных партией, требовалась не только сила, но и осмотрительность.

Наконец, на железных дорогах формально устанавливалось диктаторское «единоначалие», в одночасье отмененное в 1917 году Н. В. Некрасовым с его экспериментом по демократизации управления самых важных и самых охаянных — экономических артерий России. В этой сфере проблему дефицита, как и в 1915–1916 годах, вновь предлагалось решать, уделяя пристальное внимание неотлаженному и погрязшему в коррупции процессу перевозки товаров железными дорогами, так же как и их производству и поставкам. Это делалось в силу очевидной необходимости положить конец дальнейшему развалу на железных дорогах в момент, когда голод поразил уже множество регионов. Кроме того, железные дороги должны были быть готовы к использованию в военных целях. Поэтому Совнарком наделил «диктаторскими полномочиями» наркома путей сообщения и группу комиссаров, которых ему следовало направить на все железные дороги. Сложная сеть железнодорожных комитетов, управлявших железными дорогами, подлежала замене на опытных и надежных лиц, наделенных всеми диктаторскими полномочиями, и ответственных за конкретные участки железных дорог на региональном и местном уровнях. Кроме того, предполагалось создание новых военно-революционных комитетов с тем, чтобы те применяли меры против любых лиц из состава главных и участковых железнодорожных комитетов, которые будут противодействовать этому курсу и заниматься «тайным саботажем». Со всякими правонарушениями на железных дорогах отныне предстояло бороться новой железнодорожной ЧК с ее собственными войсками. Те, кто не желал признавать всех положений этого декрета, подлежали наказанию путем немедленного ареста, а в случае вооруженного сопротивления — суду революционных трибуналов. Одновременно с обнародованием декрета и его распространением по телеграфу все местные железнодорожные комиссары, уполномоченные и агенты освобождались от своих обязанностей до момента подтверждения их полномочий наркоматом[1268].

Таким образом, в качестве ключевого элемента большевистской технологии власти была обозначена массовая чистка как способ наладить работу железных дорог и управление ими посредством назначения или восстановления на своих должностях только тех, кто был в состоянии убедить функционеров наркомата, что достоин этого. В ходе столкновения формальной власти нового большевистского государства с властью, заложенной в местных практиках, ценностях и таких социально-политических институтах, как крестьянские сходы, происходило становление диктатуры, принимавшей различные формы и прибегавшей к различным практикам, направленным на решение злободневных российских проблем путем силы.